— Высшая радость для нас — прикосновение к Единому. — Теперь проповедник Истинных детей подпустил в голос праведной суровости. — А той, кого Он отметил промеж иными, как возлюбленную дочь, не пристало красить лицо подобно девке из лупанара!
— И вовсе не как девка, — теперь уже откровенно огрызнулась я. — Я красную краску на губы не кладу, только золотую, а румянами вообще не пользуюсь. А что до украшений, то они ничего общего с богатством не имеют. Даже простой рыбак, продав улов, купит не только припасы, но и цветной шнур на голову себе, а жене — медные серьги. Да еще и вина выпьет, и балаган на площади сходит посмотреть. Если Единый сотворил этот мир, то он и постановил, чтобы, помимо хлеба насущного, людям были нужны красота и веселье! А вы, получается, его же дары и отвергаете!
— Мы не отвергаем — мы всего лишь ограничиваем...
— Да не то вы ограничиваете! Почему та же госпожа Петуния, которую вы постоянно ставите мне в пример, носит платье из тонкой шерсти, а не из холстины? Пусть на нем нет узоров и каймы — а сколько труда стоит отбелить такую ткань, ты знаешь? А досточтимый Альбин — куда вы денетесь без его богатства, десятую часть которого он жертвует на нужды общины? Подаяние собирать пойдете? Так и я, можно считать, подаянием живу. Все эти шелка на мне — милость Гиляруса.
— А что будет, если он отберет эту милость?
— Наймусь в богатый дом детей учить, — отрезала я. — Или танцовщицей стану. И все равно буду глаза красить, потому что если для Единого души важнее тел, то моя причастность от краски на глазах не зависит!
Впереди замерцал дневной свет — точнее, еще не дневной, а неверный утренний. Оставшиеся до выхода несколько метров я и Мартиал прошли в напряженном молчании. Ур- рин, телохранитель, специально нанятый для меня Гилярусом и всегда провожавший меня на собрания общины, как обычно, поднялся из-за каменного выступа, за которым укрывался от свежего утреннего ветра. Мы загасили факелы. Мартиал кивнул мне, как показалось, чуть холоднее обычного и без излишней торопливости зашагал прочь, в город.
Плакать расхотелось почти сразу же, как он исчез из виду, но глухое раздражение, смешанное с усталостью, не проходило: я опять не сумела ничего доказать.
Стыдно было признаться — но пришлось, ничего с этим не поделаешь, что мне просто льстило поклонение этих странных людей, считавших меня чем-то вроде живой священной реликвии. Но теперь, после сегодняшнего эпизода со старухой Биндис, их вера в меня просто не могла не пошатнуться.
И что теперь?
То, что никакого особого знания я здесь не получу, я осознала пусть не сразу, но довольно быстро. Ну еще один бог, пусть выше и сильнее иных, настолько сильнее, что весь мир — целиком его творение. Но если разобраться, такой же вздорный, как отринутые боги Малабарки, и не менее мстительный, чем проклятые гады Лоам и Серенн. Пусть даже прихоти его были иными — все равно это были прихоти, и не более того. И то, что он Единый, в таком случае означало лишь полную невозможность вырваться из- под его руки, как вырвались мы с Малабаркой из-под власти тех, кому были обещаны едва ли не с рождения.
Вот только никак не увязывался в моем сознании этот Бог Гневный, бог, карающий целые города за вину немно гих и требующий отрешиться от всех благ жизни ради призрачной надежды уцелеть в финальной катастрофе, которую он же и обрушит на мир — с тем ласковым теплом, что касалось меня ласковее Ситан, а понимало полнее и глубже, чем Салур... Его прикосновения ко мне были мимолетны, как взмахи ресниц, но в эти краткие мгновения я ощущала себя одновременно повелительницей мироздания и маленьким котенком, доверчиво лежащим на теплой ладони.
К тому же знание о том, что все мы — творения Единого, каким бы он ни был, никак не помогало мне разобраться с моей причастностью и тем, что я творила с ее помощью. Единственное, что я уяснила, причем без всякой помощи общины, — это то, что приемы научной магии из книг только мешают свободному потоку льющейся сквозь меня энергии. Однако, судя по тому, что этот поток мог изливаться отнюдь не через каждого встречного, дело было не только в нем, но и в каких-то лично моих особенностях. Но к пониманию того, каких именно и что с этими особенностями делать, я не приблизилась ни на волос.
В конце концов мне пришла в голову мысль затащить на собрание общины Малабарку. Я знала, что занятия с наемниками вообще не оставляют ему свободного времени, порой похищая даже стражу-другую от сна, — но до сих пор нам все удавалось именно тогда, когда мы действовали сообща. Я верила, что этот довод будет для него достаточно убедительным, чтобы пожертвовать одну ночь на исполнение моей просьбы.