Я заранее знала, и Малабарку предупредила, что Мартиал и другой проповедник, Антоний, скорее всего не пустят его за каменный стол, а оставят ждать на скамьях по ту сторону прохода, где обычно сидят так называемые «полубратья» — те, для кого еще не кончился испытательный срок. Я-то, как заведомо отмеченная Единым, не сидела на этой скамье ни дня, но обычно срок определялся от луны до года, и лишь после этого следовал обряд «отмечания звездой», после которого человек получал право именовать себя одним из Истинных детей Божиих. Кстати, я и обряду этому тоже не подвергалась: Мартиал и Антоний не были уверены, есть ли у них вообще право что-то мне давать, или я настолько выше их со своей причастностью, что им меня с земли рукою не достать... Не важно и еще раз не важно.
Важно было лишь то, что, когда я уходила в зал для собраний вместе с остальными, во взгляде Малабарки сквозило откровенное раздражение. Не на меня, разумеется — я достаточно четко объяснила ему, чего хочу: не переубедить Мартиала, не одержать над ним победу в споре, а всего лишь попробовать повернуть наши бесконечные препирательства несколько иным боком и, может быть, хоть так понять нечто, до сих пор ускользавшее от меня.
Нет, злился Малабарка не на меня, а на все это пещерное действо вообще. «Поганые атсал!» — читала я на его лице так же ясно, как в кодексе. И была с этим совершенно согласна: поганые или нет, не мне судить, но вот что «атсал» — двух мнений быть не могло. Подменять суть формой, ставить на одну доску доброе дело и совместное моление за круглым столом, высеченным из цельной глыбы камня... Почему-то я не могла избавиться от ощущения, что на таком столе хорошо насиловать девственниц в сугубо некромантических целях, а не пить за ним кисловатое вино, заедая плохо пропеченными лепешками, и не соединяться руками в кольцо, распевая гимны — столь же самодельные, как и лепешки.
Все сегодня текло мимо меня, даже проповеди Антония — сегодня была его очередь — я почти не слышала. Главное было впереди.
После моления некоторые из членов общины сразу двинулись к выходу, но большинство вместе со мной, Мартиалом и Антонием направилось к месту «полубратьев». Похоже, слух о предстоящем диспуте каким-то образом проник в народ...
— Слышал я, что есть среди вас некий молодой человек, еще не ведающий о том, кто есть Бог Единый, но жаждущий узнать это, — первым заговорил Мартиал, не дав Малабарке обратиться к нему и полностью подтвердив мою догадку о разошедшемся слухе. Малабарка, чуть усмехнувшись на обращение «молодой человек», коротко кивнул.
— Бог сей — Творец всего сущего, а потому единственный заслуживает поклонения и почитания, — начал излагать Мартиал то, что я слышала уже неоднократно. Даже, кажется, с той же самой интонацией. — Когда-то так оно и было, ибо все люди были одним народом и знали одного бога — истинного. Но после людей стало много, и к тому же погрязли они во грехе, так что одни назвали себя Империей, другие — Имланом, третьи — Ожерельем Городов, иные же гарбалами, или морским народом. И каждый сочинил богов себе под стать, частью из вымыслов и заблуждений, частью из деяний вождей и героев, частью же из перевранной памяти о своем Творце. И повели с этими богами дела, как торговцы на ярмарке, надеясь богатым приношением купить себе блага, ибо пожертвовать храму овцу не в пример проще, чем соблюдать законы, данные Творцом, и вести праведную жизнь. Но един бог, и гневается, видя погрязших в пороке людей, и ни золотом, ни каменьями не откупиться грешнику от гнева его...
— Извини, что перебиваю, почтенный Мартиал, — прервала я его словоизвержение, — правильно ли я поняла, что у каждого народа среди богов есть кто-то, кто на самом деле — Творец?
— Искаженный и полузабытый образ Творца, — поправил меня Мартиал с непередаваемой важностью. — Часто его зовут отцом всех богов либо старым богом, правившим землей до прихода молодых. Но поскольку каждый народ происходит от тех, кто когда-то поклонялся Единому, образ его есть у всех. Здесь, в Империи, его чтят как Громовержца, у гарбалов он зовется Тиваром, Иткалем в Имлане, у вольного же народа, насколько я помню, Нергашем...
— Эгхм! — не выдержал Малабарка. Мы быстро переглянулись с ним, как уже не раз делали, ища друг у друга подтверждения: ты тоже подумал то самое, что и я? Прах побери, так откровенно Мартиал не проговаривался ни разу...