— Отец и сын — одно и то же?
— Выходит, да. Не мучай меня вопросами. Я путаюсь. Может, я как-то неверно объяснила, но если все и не так, то почти так.
— Ну а шрамы откуда у тебя?
— При нынешнем императоре вышел эдикт: всем поклониться Констанцию Максиму как богу. Имперцам привычно: кого тут только за бога не считают! А нам... как? Он ведь мучился за нас. Просто так пошел на муку и на смерть пошел. С нас ничего не спросил. Он нас, выходит, любил, жалел и миловал, а мы какому-то чучелу поклонимся? Ну нет.
Мне это понятно. А как же еще? Нельзя кланяться тому, кто заставляет тебя кланяться.
— Кто отказался, тех всех побрали в Лезии, посадили в темницу. И меня тоже, и брата, и ученика Его. Скоро ученика взяли наверх и там истребили. Потом к нам подступили. Мол, казнить бы надо тебя с малым, но если хочешь пожить и малому дать пожить, будешь в цирке со зверями драться, ты-де здоровенькая... Ну так, Значит, и вышло. Полтора года меня для боев содержали. Все уже, с кем я в темницу попала, умерли. Брат мой, он грамотный, какому-то начальнику зубы заговорил и выбрался. Меня, однако, вытащить не смог, не дали ему. А я каждый раз, когда выходила, просила Его: спаси! Дай мне сил! Он и давал. И против зверья. И против убийц-смертников. Отметинки, конечно, кое-где остались...
Смотрю на Эарлин... Сказать нечего. Честный человек. Если за любовь надо платить болью — платит. Если смертью — тоже платит, не боится. Терпит и любит. Я за честь платил, за добычу, за собственную жизнь. Мне не жалко. Такая судьба по мне. А она-то, она, она... за Избавителя, которого в глаза не видела ни единого раза. Терпит, стоит, не шатается. Такая сила в ней! Я... я... мне даже сказать ей нечего. Нечего сказать.
— Бежала?
— Нет. Зрители один раз пальцами показали: дать ей свободу! Вот, освободилась. Купцам в охрану нанималась... денег мало. Думаешь, замуж меня такую возьмут? Три года прошло, вроде не так уже и страшно на меня глядеть...
— Обязательно возьмут.
Я обнял ее, а она меня. Слез из меня не выжмешь, легче воду из камня выжать. А она, вижу, ревет. Ревет тихо, неслышно, только тело вздрагивает. Голова ее у меня на плече. Эарлин шепчет:
— Брат... брат...
— Нет, Малабарка. Армию возглавлю не я. На днях сюда, в Лабии, явится Луций Элий Каска, приближенный самого императора. С ним будет отряд всадников и секретный приказ о назначении.
Я даже не спросил, откуда он, Аххаш, знает, если приказ секретный, а Каска еще не прибыл. Видно, не последним человеком был Арриан в столице...
— Каска, — говорит префект, — далеко не худшее, что может быть.
Ладно, тебе лучше знать.
— С тобой, Малабарка, будут наши друзья. Септимий Руф — ему велено помогать тебе во всем. Он расскажет, что позволяют воинские уставы Империи, а что запрещают. Какие наказания есть за нарушение этих запретов. Как сражается имперская армия и какие приняты уловки, приемы... а еще... то, что солдаты должны бы уметь, но на деле выполнить не смогут... это тоже надо знать.
— Уже.
— ?? — Это лицо у него такое сделалось.
— Про уставы он мне все уже рассказал.
— Тогда о гарбалах. Это лесные племена, их... море, настоящее море — на Полночь. Гарбалы на этот раз, по всем признакам, решили пощипать нас всерьез. Харр приведет вам подмогу, когда будет, что приводить...
— А Тит Варвар?
Наллан Гилярус замялся. Седьмицу назад он, надо думать, соврал бы мне что-нибудь сладкое про Тита Варвара. Сейчас другое дело. Сейчас, потроха карасьи, совсем другое дело, потому что я ему нужен и потому что он, я вижу, перестал держать меня за чужого. Оба мы, я для него, а он для меня... не пойму... Как будто ниточка между нами, только оба не говорим: мол, вот, у меня один конец ниточки, а у тебя другой. Он мне врать не будет. И я ему врать не хочу.
— Тит исключен из списка имперских всадников. По мнению цензора, который вел эти списки, у него слишком распутный характер для столь гордого звания.
— А на самом деле?
— А на самом деле он развлек жену цензора.
— Аххаш Маггот! Он не желает служить в каком-нибудь отряде вроде моего? — И впрямь, его стая, его земля, что еще тут? Ведь он не трус.
— Нет. Видишь ли, Тит, во-первых, необыкновенно честолюбив, во-вторых, не любит оставаться на обочине великих дел: ему нужны зрители; в-третьих, подчиняться приказам, хотя бы и очень достойных, доблестных людей — не его стезя...
«А доблестных, как видно, не больше, чем щедрых архонтов в купеческом городе Пангдаме...» — этого мне префект не сказал, но тут никаких слов и не надо.