— И ради этой малости ты решилась подвергнуть себя такому риску? — В голосе зеркальной не чувствовалось ни малейшего доверия к моим словам. Прах побери, сейчас она была в более выигрышном положении — ее лицо все еще скрыто, а мое уже нет...
— Риск придает вкус бытию. — Я попыталась усмехнуться. — Разве тот, кто на бешеном коне мчится за горным козлом по крутому склону, не рискует самой жизнью своей?
— Дитя! Если бы ты знала, ЧЕМ рискуешь, пробравшись сюда! — Жрица, чьего имени я до сих пор не знала, произнесла это столь презрительно, что кровь ударила мне в виски. Здесь только я, а не она, имела право на презрение!
— Может быть, я и дитя, — ударила я в ответ, — но во мне кровь Исфарра! Кто ты такая, чтобы рассуждать о том, чем я рискую?! Ты забыла, что даже в делах веры судить мой род позволено лишь десяти Великим Жрицам!
На это мое высказывание ответа не было долго — даже, пожалуй, слишком долго. Меня по-прежнему выводило из себя то, что она видит мое лицо, а я ее — нет, и не могу читать ход ее мыслей по движению ее черт...
— Что ж, ты сама захотела этого, — наконец выговорила она с непонятным мне злорадством. — Как известно, в Древнейшем Храме служат две из десяти Великих, и пусть Хранящая Престолы и занята сейчас церемонией, зато Хранящая Дом... — ее глаза недобро сверкнули сквозь лицевой покров, — всегда к твоим услугам, принцесса! Зан, — зеркальная повернулась к палачу, — сделай милость, сходи за высокочтимой Реналией и объясни ей, что тут произошло. Вот увидишь, принцесса, — она снова рассмеялась своим нехорошим смехом, — наша владычица вовсе не так горда, как ты. Это ей не в унижение — сойти в пыточный подвал к пойманной святотатице...
— Я не знаю твоего имени, — оборвала я ее. — Поэтому отныне буду звать тебя Сой, хорьком. Только эта тварь душит больше, чем может сожрать!
...Ее прическа была шедевром архитектурного излишества: каскады скрученных локонов, словно клубок сплетенных змей, и с правой стороны головы — пять торчащих вперед жестких прядей, подобных пальцам тянущейся ко мне зловещей руки. В целом это напоминало что угодно, только не волосы. Ее лицо, как и у Сой, скрывал зеркальный покров, но я узнала ее совсем не по лицу...
«Няня Ситан, а почему эта тетя такая... кривая?»
Мне — четыре года. Я самая младшая из детей, что весело расхватывают с плоской корзины миндальные лепешки, какие традиционно пекут в праздник Выхода из моря.
Младшая жрица, которая держит корзину, действительно вся какая-то скособоченная: вроде и ноги равной длины, но одно плечо заметно выше другого, и голова кажется все время повернутой в одну сторону.
«У нее, как она родилась, сразу шейку судорогой свело. Как у тебя, когда ты слишком долго купалась в ветреный день».
«Но ты же мне тогда помяла, и все прошло...»
«А ей, когда она родилась, не помяли — не смогли или не поняли, что надо это сделать. И она так никогда и не узнала, как надо держать голову правильно...»
«Бедная тетя!» — Я сую лепешку в карман передника и тянусь за еще одной, но зеркальная с корзиной неожиданно шлепает меня по руке:
«Ты уже взяла. Дай взять и другим детям!»
От такой ужасной несправедливости я тут же срываюсь в громкий рев. Другим! Да эти другие уже взяли и по две, и по три лепешки!..
Так вот до каких высот ты теперь поднялась, Реналия...
Вряд ли она узнала во мне ту малышку со ступеней храма, но я, как и тогда, почувствовала направленную на себя волну жесткости, которую очень хотелось назвать жестокостью. И дело тут было не в моих ровных плечах и стройной шее — просто похоже, что эта женщина почитала суровость единственно возможным способом служения детям Луны.
— Как ни оправдывайся ты, грешница, а вина твоя велика, — снова раздался надо мной ее резкий голос. — И кровь, текущая в тебе, лишь усугубляет твою вину — разве не должны владыки во всем являть пример своим подданным?
В ответ я, глядя в пол, промолчала. Эта Реналия даже не догадывалась, что если надо, чтобы наказание подействовало на меня, ни в коем случае не следует сопровождать его чтением морали и вообще лишним словоизвержением. Это лишь вгонит меня в бешенство, а в таком состоянии я не делаю выводов принципиально.
— А потому да будут обрезаны твои волосы в знак позора и да предстанешь ты, не медля, пред ликом Ахна-Лоама и Ахну-Серенн, дабы выдержать испытание их светлыми взорами и искупить содеянное!
И вот только теперь я испугалась по-настоящему. Изначальные Лоам и Серенн — боги в змеином обличье!