— Все потом. А сейчас — беги!
Море. Песок. Аххаш! Закинул ее себе на плечо, ойкнула, молчит, нос мне под лопатку утыкается, коленки по ребрам молотят. От одного из нас должен быть след, если оставим. Лучше б совсем не оставлять.
Пасмурное небо, хорошо, эту зеркальную дрянь видно шагов за двести, хоть блестеть не будет. Спасибо, Владыка!
Как раз в этот момент разошлись тучи, солнце показалось, проклятие...
Я полез в воду. Десять шагов. Пятнадцать. Мелко, волосы Гадюки моей по волнам полощут, пена летит в глаза. Приподнял. Глубже. Аххаш и Астар! Наконец, добрался до большого плоского камня, тут уже по плечи. Закинул свою ношу. Забрался сам.
— Прости, девочка. Лежи, не дергайся. Ты не левша?
— Нет. К чему это... — Тут я полоснул ей по большому пальцу на левой руке. Это не больно, не так уж больно. Неглубокая царапина. Не от боли, а от неожиданности скорее она закричала:
— Что ты делаешь? Что ты делаешь! Крыса!
— Тут должна быть твоя кровь, девочка... — Оторвал кусок ее зеркальной дряни, переодеть надо было прямо там, на дороге, лоскут пристроил, чтобы не сдуло, вроде бы о зазубренный выступ оторвался, тупая игра. Из пальчика кровь капает и капает. Мало.
— Прости девочка, прости Гадюка, потом, все потом. Подожди. — А она уже ни жива ни мертва, застыла.
Считай, достаточно. Увидят.
Спрыгнул с камня, принял ее, быстрее, быстрее, сапоги как гири, а иначе по камням не побегаешь, нельзя снимать... Дошел почти до самого берега. Тут остановился и повернул в сторону от... чего там? Священный пояс? От пояса подальше. Бегом. Колени лупят в ребра.
Два шага вдох, два шага выдох. Только бы валун не попался под ноги. Два шага вдох, два шага выдох. Тоже умудрилась в сапоги воды набрать, лишний вес. Два шага вдох, два шага выдох. Бок! Потекла горячая струйка... Только не сейчас, Хромец, тебя прошу, только не сейчас! Отдам тебе две жизни, клянусь! Два шага вдох, два шага выдох. Течет. Два шага вдох, два шага выдох. Отлив. Хоть это в мою пользу. Отлив. Два шага вдох, два шага выдох. Брызги от меня во все стороны...
Я пробежал полтора полета стрелы. Перестал ее чувствовать. Сил нет. Мой заливчик. Мой ручей...
— Гадюка!
Сжала зубы и молчит.
— Гадюка, сделай, что говорю. Я наклоняюсь, ты становишься на ноги. Ну же. — Сползла. Глаза — бессмысленные, тупые. «Что со мной делают?» — такие вот у нее глаза. Стоит, вся в драном серебре, вода из сапог хлещет, под ногами крупная серая галька, красным перепачкана... Сколько же с меня натекло, о, о! Р-рыбья моча!
— Не сходи с этого места. Ни на шаг.
Я задрал рубашку. Лег боком в ледяную воду, ключи какие-нибудь? Плеснул на гальку, смыл. Сорвал хороший круглый лист, смочил слюной, приложил к дыре. Скосил глаза, осмотрел, что у меня там, какие дела... Плохие дела. Хуже, чем думал. Больше не течет, эта трава помогает остановить кровь. Но не вылечит. Другая трава нужна, я ее не нашел, нет ее здесь? Неужели нет? Сгнию...
Ожила моя Гадюка чуть-чуть. Смотрит на меня. Не так, как женщины смотрят на твое тело, думая, что их не видят. Она уставилась на мою проклятую дырку. Оценивает. Ничего хорошего в глазах у нее тоже не стоит. Не веет от нее ни радостью, ни огорчением, а так, удивлением каким-то, не пойму... По глазам ее, по всему прочему видно: лежать бы мне тихо-тихо, а не фокусы с ножом и бабой через плечо выделывать.
— Заткнись.
— Я ничего не говорила. Наверное, тебе что-то показалось, Крыса. — И ведь верно, ничего она не сказала, просто ее взгляд мне очень не понравился.
— Ладно.
Я повел ее к ложбинке. Хорошая ложбинка. Отлично я ее тогда выбрал. Если залезть на дерево, вдалеке мостик с воротами виден. Камень прибрежный, Гадюкиной кровью перепачканный, тоже виден, очень хорошо виден, кровь, конечно, отсюда не различишь... Я залез, трофейные тряпки повесил сушиться, все промокло, сапоги снял, все снял, кроме штанов. Так высохнут. Ее сапоги рядом со своими пристроил. Ну, что там с ней? Худо дело. Опять лицо не бледней коралловых бусин, опять кричать будет. Вот-вот примется. Что с ней делать? Ударить? Попробуем по-человечески.
— Гадюка...
Она вскинулась: