Но всего этого я не успел рассказать моей Гадюке. Потому что приметил у ворот какое-то шевеление. Часть отряда повернула к морю как раз по нашему маршруту. Магия какая-нибудь их ведет или просто собачки чуют след Крысы и Гадюки? Аххаш, нам нужно везение. Дай, я расплачусь с тобой щедро. Ты знаешь, я не обманывал тебя никогда... Ничего не слышу в ответ. Умны оказались лунные и расторопны. Я не подумал. Я полагал, мы отдохнем подольше. Они, как видно, сообразили: если моя Гадюка жива, а весь их змеиный отрядик — мертвецы, значит, на многое способна эта девочка. Ведь могла она вырвать слово власти у последней зеркальной твари за миг до смерти? Почему нет? По уму — очень даже могла. Пытать одного человека намного легче и проще, чем убить полтора десятка. А значит, она может быть и внутри этого самого Священного пояса, и снаружи. Вот и собачки след взяли. Я взглянул на нее. Ждет продолжения. Убийца. Прикончила столько народу в один присест, замучила старенькую калеку, а теперь сидит и хлопает глазами, как дитя-переросток... Они ее боятся как огня. Как мы боялись бы Астар во плоти. То есть мы, конечно, не боялись бы ее, но связываться не стали бы... Что ж, нет времени на болтовню.
— ...Словом, побоище было жуткое, но что-то в нем было от песни. Если бы не было в нем ничего от песни, мы бы проиграли дело... — только и сказал я ей.
Помалкивает, разочарованная. Чего ей больше хочется: переспорить меня, утихомирить меня или просто подробностей, чего-нибудь новенького? Кажется, подробностей... Девочка любит слушать истории... про варваров и разбойников.
— И вот еще что. Ну не убил бы я твоих миннан с зеркальными вместе, ну переваривала бы тебя сейчас очень большая змея, так в чем...
— Что-о, — перебивает она. — Какая змея?
— Это ваше проклятое дерьмо... Ахну-как-ее-там...
Я осекся. Она не знала. О боги, она не знала!
Глаза! Какие у нее сейчас глаза! Из-под пепла полыхнуло огнем.
А что стоит у моей Гадюки в зрачках! Какая смесь испуга и бешеного, гибельного восторга! Вот оно что, кричат ее зрачки, вот оно как! Они пожелали истребить меня! Ну нет, моя жизнь стоит дорого! Она очень дорого стоит... — как будто ее смертничество придало цены всей ее прежней судьбе!
Она вцепилась мне в мозги мертвой хваткой; я не пустил ее далеко. Но одно эта язвительная кошка с черной шкурой должна была понять: я не вру. О, поняла!
— Ты мог ошибиться. Ты почти ничего не знаешь о нашей жизни! — Куда только делась вся ее медлительность. Она говорила на своем островном наречии, добавив металла в тягучую смолу. Она чеканила слова. Иной раз человек, смеющий говорить так, получает власть над другими людьми... Не тот случай. Но как она говорит!
И как она меня отвлекает. Я не могу все время смотреть на нее. Я промолчал. Что ей ответить? Эти еще не появились из-за леса. Впрочем, рановато. Она:
— Если бы это можно было увидеть собственными глазами!
— Это повторяется каждый день.
— Тогда я должна увидеть. Слышишь меня, я должна!
Я перебрал множество обстоятельств. Кое-что говорило в пользу того, что да, действительно должна. Не бессмысленное желание для нас обоих. Кое-что прямо противоречило этому. В любом случае важнее всего — выжить. А уж потом все остальное. Рано принимать решение. Может быть, она поймет. Должна понять, не дура, магический дар слабоумным не дается. Отвечаю настолько вежливо и терпеливо, насколько умею, Аххаш, с советниками из пангдамской архонтии так не говорил, а они нам нужны, как никто, в общем, очень спокойно говорю:
— Я не отказываю. Может быть, так и получится. Но не сейчас. Потроха карасьи! Наберись терпения.
Теперь она не красная. Теперь она белая-белая. Смотрит на меня, сжав зубы. Молчит. И вдруг начинает стонать. Медленно, прерывисто и очень нехорошо стонет моя Гадюка. Аххаш, Аххаш и Аххаш! Ни к чему нам сейчас лишние громкие звуки. Они еще далеко. Но не прочесывают ли другие команды наш лес? Кровь. Да что за чума, она не желает расплакаться при чужом и не позволяет себе кричать! Моя Гадюка закусила губу до крови и пытается справиться со всем этим... Не многовато ли за одно утро для молодой бабы из сухопутных червей?