Ланин улыбается. Видно, припоминает, как это было, когда я впервые увидел ее обнаженное тело. Улыбка — на полпути от забытья.
— Два дня назад я сказал это слишком невнятно. Так вот... я люблю тебя.
Она едва заметно кивнула. Ее сил хватило только на то, чтобы ответить мне глазами.
Лил холодный дождь.
Ничего не осталось от гордой принцессы Исфарры. Ничего не осталось от госпожи ветра, от бесстрашного бойца, шагнувшего вместе со мной на настил, от гневной смертницы, дерзнувшей допросить зеркальную. Ее тело лежало, как лежат шкуры, если бросить их на лавку: середина пластом покрывает дерево, остальное же тянет книзу. Рука смертельно усталой девочки свесилась за борт, неестественно вывернулась в локтевом суставе, длинные пальцы склонились к воде ветвями ивы. На шее вспухли волдыри: нежней шая белая кожа сгорела еще в первый день от солнечного зноя; ниже все то, к чему мои ладони когда-то прикасались с жаждой и благоговением, было покрыто синяками и ссадинами. Лицо! Аххаш, хуже всего лицо. Два черных диска слева и справа от переносицы, рот — неровная щель, скула рассажена в кровь. Губы едва-едва шевелятся, силясь вытолкнуть слова, и не могут.
Ланин почти мертва.
Только глаза... глаза еще не сдались. Какие у нее глаза! Две горсти раскаленного пепла затаились в глазницах, как две бесстрашные рыси.
Глазами она говорит мне совершенно отчетливо, мол, ничего, я, как видишь, Малабарка, совсем лишилась сил, но ты, маннаэл макаль, верь: если понадобится вместе с тобой драться хоть с людьми, хоть с богами, хоть с этой жестокой стихией, я буду драться... Потому что, видишь ли, теперь мы одно.
— Мы будем жить, девочка. Мы будем жить. Нам совсем немного осталось до берега... — Где он, проклятый берег, откуда мне знать! Ни солнца, ни звезд, ни птиц, ни медуз, ни рожна... — Не для того мы, девочка моя, унесли ноги с твоего поганого острова извини вполне приличный остров извини не зря же мы спаслись мы теперь обязаны выжить и мы выживем я это знаю я это чувствую...
Подтянул из-за борта руку Ланин, погладил ее пальцы своими. Рассказал ей одну историю, как мы всей стаей плавали далеко на полдень, как нас кружило и выворачивало ураганом, но вот, гляди-ка, остались целы... Еще одну историю рассказал и еще. По глазам ее вижу: верит. Она так слаба, что ей сейчас, видно, легче поверить: может быть, я знаю и понимаю кое-что ей неведомое... Аххаш! Пальцы полумертвой принцессы едва заметно сжали мои.
Одно это движение — больше всего того, что мы получили друг от друга на острове. Намного больше. Если бы меня научили плакать, я бы, наверное, заплакал в то мгновение.
Всей тиши, всего междуштормья хватило на одну стражу или около того. Нергаш собрался с силами и опять взялся за нас. Лодку замотало, как распоследнее дерьмо. Ну что же, на волне умирать достойнее, чем в змеиной пасти или в бабьем застенке...
Сколько раз пытался потом вспомнить, да вот беда, не выходит... Сознание я все ж потерял. Ушел отсюда, рыбье дерьмо, ушел, как безмозглый головастик. Но успел ли я в последний миг попросить: «Помоги! Вытащи!» Успел? Успел? Или все-таки не сделал этого?
Нет, не помню.
ЧАСТЬ 2 ЛАНИН И МАЛАБАРКА
Алая хроника Глава 1. На магической привязи
Окончательно пришла я в сознание только в трюме. Память возвращалась медленно, как чувствительность в онемевшую ногу, и столь же болезненно. Шторм, да... Не знаю, сколько он длился, в любом случае для меня, лишь ненадолго всплывавшей на поверхность из бессознательных глубин, этот срок равнялся вечности.
И в последний раз пришла в себя я совсем не оттого, что кто-то выплеснул мне в лицо бадью воды. На мне и так уже давным-давно сухой нитки не было, да и морскую соль я хлебала все время, пока нас убивал шторм, причем куда большими порциями... Нет, не от этого, а от пугающего до внутренней пустоты осознания, что рядом со мной нет Малабарки. Словно вырванный зуб, но во сто крат сильнее и внутри... Я не умела этого описать, со мной никогда прежде такого не было. Только потом уже пришло понимание, что мы с ним как соединили свои силы в гроте Кеннаам, еще до отречения, так и не удосужились произвести формального размыкания, так что в конце концов это переродилось в какую-то внутреннюю связь совершенно особого рода, всю насквозь пропитанную той самой трудноосмысляемой причастностью... Наверное, теперь мы уже не смогли бы расцепиться, даже если очень захотели бы этого, но мы бы и не захотели... Не важно. Все не важно.