— Ничего, на двоих вам как раз. — Почему-то я сразу поняла, что отозвался тот самый тип с налобным шнуром. — Все равно ты старухе ничего не даешь. — С этими словами люк снова захлопнулся.
Только сейчас я осознала, как мучит меня жажда. Да и неудивительно: последний раз я пила из фляги Малабарки в первые часы шторма. Скорее достойно удивления, что лишь сейчас я ощутила эту жажду в полной мере. В общем, я тут же схватила бутыль и начала пить большими глотками, совершенно не отслеживая, сколько еще осталось, пока имланка не выхватила у меня воду.
— Все, хватит, — отрезала она. — Твоя доля уже в тебе. Это нам на день дается, так что в следующий раз будешь экономить.
Швырнув старухе ее долю сухарей и рыбы, она отпила из бутыли пару глотков и принялась за еду. Я последовала ее примеру, тихо радуясь, что рыба была практически несоленой — будь иначе, я рисковала бы совершенно обезуметь до следующей раздачи.
Закончив еду, имланка отпила еще немного и поставила бутыль с остатками воды так, чтобы старуха не могла дотянуться до нее.
— Ты действительно не собираешься делиться со старухой? — переспросила я, не очень поверив словам типа со шнуром — имланка не выглядела тварью, готовой беззастенчиво издеваться над ближними. Впрочем, я всегда знала, что не мастер читать по лицам...
— Перебьется. — Ответ имланки прозвучал с некоторой заминкой; мне показалось, что мой безупречный столичный выговор вызвал у нее легкое замешательство. — Сколько здесь торчу, никакого от нее проку: сидит в своем углу и ни слова не говорит. Зачем поить сумасшедшую?
Теперь в замешательство пришла я, и отнюдь не в легкое.
Как поступить? В первый раз я со всей ясностью осознала, что право приказывать утрачено мною бесповоротно — а никак иначе воздействовать на людей я не умела. Только логикой, но я с детства знала, что такую вот наглую силу никакой логикой не прошибешь.
— Даже животное не заслуживает таких мучений, — наконец выговорила я. — А она, даже потерявшая рассудок, все-таки человек.
Ответом мне был непристойный жест. Имланка растянулась на своих тряпках и уставилась в потолок. Прах побери, никогда не могла понять страсти этого народа к жестокости, обыденной, как еда и питье. Да, жизнь — на редкость грязная штука, и есть веши, ради которых не только убивают, но и пытают. Но как можно мучить другое существо просто так, не в воздаяние за преступление и не ради раскрытия тайны, а просто чтобы насладиться чужой болью? Этого я не то что не могла понять, но, будь моя воля, убивала бы таких на месте, одним прикосновением!
Увы, проделать это с имланкой я при всем желании не могла.
Впрочем, та вскоре снова задремала, и тогда я, стараясь не шуметь, добралась до бутыли с остатками воды и подошла к старухе.
— Пей, бабуля, — шепнула я на своем родном языке. Старуха окинула меня цепким, вовсе не безумным взглядом, но больше никак не отреагировала.
— Пей, пока дают. — Я поднесла бутыль к самым ее губам.
По-прежнему даже не подняв руки, чтобы перехватить сосуд, она сделала несколько жадных глотков. Но тут за моей спиной раздался шорох, и острые ногти впились мне в плечо.
— А ну отдай! За чужой счет добрая, да? Свою-то воду вмиг вылакала! В следующий раз принесут, пои каргу из своей доли, если захочешь, а мою трогать не смей!
От неожиданности я выронила бутыль. Как назло, та упала аккурат на выпирающий из пола брус-ребро и с не громким треском раскололась. Остаток воды моментально был впитан старухиной подстилкой. Увидев это, имланка окончательно озверела.
— Ах ты, сука! Ну ты у меня сейчас поплатишься, тварь подзаборная!
С этими словами она кинулась на меня. В первый момент я растерялась: так уж сложилась моя жизнь, что сама я ни разу не дралась с женщинами, хотя очень хорошо знала, что, если уж разозлить их как следует, правил для них не существует, а потому они куда опаснее мужчин. Я сама в детстве была такой — если уж сцеплялась с мальчишками, то ни зубы, ни когти не оставались без дела.
Первый же бросок имланки по логике вещей обязан был оставить меня без правого глаза — но вместо этого ее ногти лишь расцарапали мне лоб у самых корней волос. С трудом извернувшись, насколько позволяла привязь, я ухватила противницу за давно не чесанные длинные волосы, свалявшиеся, как пакля. Зашипев, как вода на раскаленной плите, она попыталась сделать со мной то же самое — но рука ее снова без толку скользнула вдоль моих плеч, докуда обрезанные волосы просто не доходили... Догадка ударила молнией: она меня не видит! Неизвестно почему, но для нее не существует света магических пут, и она вынуждена кидаться на шум!