Осознание этого придало мне силы. Конечно, имланка, как большинство женщин, была массивнее и сильнее меня, но в данном случае это лишь упростило мне задачу. Я даже почти ничего не делала, только уворачивалась. Противница сама запуталась в магической привязи, наступила себе на подол (раздался треск рвущегося шелка) и с невероятным шумом рухнула на пол. Я не отказала себе в удовольствии пнуть ее коленом в бок.
— Так ты что, видишь эти веревки? — выговорила имланка, тяжело дыша, и вдруг разразилась потоком оскорблений: — Ведьма злоедучая! Тварь навозная! Подстилка солдатская!
Я, поморщившись, порылась в памяти и выдала знаменитый Кайсаров «малый крюк» в переводе на имланский:
— Во все дыры много раз отыметая первая производная шелудивой суки старшего золотаря и стада недоеных козлов, жрущая...
Что именно положено жрать столь гнусному созданию, я изречь не успела. Старуха, до сих пор взиравшая на нашу возню (или только прислушивавшаяся к ней? Может, и для нее не существует света магической веревки?) с полным безразличием, вдруг задрала голову к потолку и пронзительно завизжала. Так могла бы визжать тринадцатилетняя девчонка, увидевшая скорпиона у себя на подоле, но уж никак не женщина, чьи годы перевалили за полсотни.
От этого визга оторопь взяла не только меня, но и имланку.
Некоторое время мы в оцепенении внимали этому нечеловеческому звуку. Потом над нашими головами послышались голоса. Ближе, ближе, и наконец люк с грохотом распахнулся, позволив нам услышать последнюю реплику, произнесенную холодным, почти без интонаций, голосом:
— Делай что хочешь, но эти стервы нужны мне живыми и целыми.
Вслед за этим по лестнице скатился тот самый носитель трехцветного шнура, который передавал нам пищу. В руках его была многохвостая плеть, которой он тут же огрел старуху. После пятого или шестого удара та замолчала столь же внезапно, как и заверещала. Тогда внимание стража переключилось на нас — каждой досталось по два удара. Я с трудом увернулась, чтобы не получить по лицу, поскольку плеть гуляла, как когда-то говорил Салур, «не прицельно, а принципиально».
— За что?! — взвыла имланка у моих ног. — Эта тварь оставила меня без воды и вдобавок поколотила — ее и бейте!
— А вот не надо мучить других жаждой, — сквозь зубы отозвалась я. — Благодари своих богов, что не случилось ничего похуже...
Не говоря ни слова, тип со шнуром подошел к стене и оторвал наши с имланкой петли от несущей веревки столь же легко, как если бы это были стебельки травы. Держа в руках оборванные концы, он сделал неуловимое движение обеими руками сразу — и тотчас же светящиеся путы оплели нас обеих, скрутив руки за спиной и обняв горло. Свободными остались лишь ноги.
— По лестнице вверх, живо, ну! — скомандовал наш страж, одной рукой перехватывая концы магических привязей, а другой замахиваясь плетью на меня и мою противницу.
Ох, какое же это было наслаждение — снова выйти на свежий воздух и размять затекшие ноги! По сравнению с этим никакого значения не имело даже то, что тип со шнуром вел нас с имланкой, как двух собак на поводке. А если прибавить к этому еще и возможность осмотреться, то унижение воспринималось вполне приемлемой платой за такую прогулку.
Имланка по-кошачьи щурилась на дневной свет, как и положено человеку, слишком долго просидевшему в темноте, и безмолвно злилась. Я же, не тратя времени даром, впитывала новые сведения.
Люк, из которого мы вылезли, находился на самой корме, и теперь нас зачем-то тащили через весь корабль. Дул ровный ветер и, судя по солнцу в зените, гнал корабль как раз на северо-восток — в общем, туда, куда и стремились мы с Малабаркой.
Я поискала взглядом мертвую птицу на мачте — и снова вздрогнула от необъяснимой жути. Неведомые мне ржавокоричневые хищники, не живущие на побережье, свисали с обоих концов реи.
Мало того, в том месте, где у всякого уважающего себя корабля должна быть носовая фигура, болталась целая связка этих тварей!
О небеса!
По сравнению с этим сущей мелочью казалось то, что, даже на мой неискушенный взгляд, команды на корабле было раза в три меньше, чем необходимо, чтобы с ним управиться.
Теперь я окончательно убедилась, что корабль, подобравший меня в шторм, был пропитан магией, как праздничный пирог патокой. Причем магия эта была самого омерзительного свойства.
Правда, последнее меня ничуть не поразило: корабль был имланский, а имланцы всегда славились умением делать с помощью магии разнообразное непотребство. Одни живые мертвецы — именно такого изобразил тогда Малабарка на причалах хитемского порта — чего стоили!