Опять же из поклоняющихся змеям — а по-нашему говоришь, словно всю жизнь в столице прожила. Ну и самое главное: веревки эти невидимые видишь, а их не то что я — надсмотрщик наш не видит, на ощупь ловит. Ведьма, она и есть ведьма.
— А ты кто в таком случае? — Эта Тохаль совершенно не оставила мне времени на обдумывание своей вымышленной истории, поэтому единственным способом не рассказывать правду о себе было самой перейти в наступление.
— Я-то? Я женщина честная, ни про какое колдовство ничего не знаю, даром что пять лет была замужем за магом. За что только угодила на эту веревку, ума не приложу...
Вскоре я уже знала, что Тохаль была дочерью крупного торговца вином, а в шестнадцать лет за красоту была взята второй женой в дом местного мага. Маг был уже немолод, и Тохаль жила, ни в чем не нуждаясь и не зная почти никаких обязанностей, даже завела любовника. Но когда маг умер, пришла расплата за эту безбедную жизнь, ибо жена, не заимевшая от умершего детей, была обязана последовать за ним туда, откуда не возвращаются. В самый последний момент ее любовнику удалось найти рабыню, очень схожую с Тохаль, и подменить этой рабыней мою соузницу. Саму же Тохаль любовник увез в столицу, где они беззаботно прожили еще полтора года, пока им не пришло в голову отправиться в морское путешествие на купеческом корабле — просто так, чтобы посмотреть дальние страны. По дороге корабль попал в бурю, Тохаль почти сразу же смыло за борт, некоторое время она барахталась, потом захлебнулась — и пришла в себя на магической привязи.
— Когда меня сюда засунули, старуха уже тут сидела, — заканчивала свой рассказ имланка. — Если кормят нас два раза в день, значит, я здесь уже три четверти луны. И за все это время старуха не сказала ни слова. Этот урод, который нас гребцами пугал, тоже до объяснений не снисходит. Так что о том, зачем мы здесь и почему все так странно, я знаю не больше тебя.
Все время, пока Тохаль работала языком, я пыталась припомнить, где же раньше могла видеть этого воина, стоявшего рядом с чародеем. У меня не слишком хорошая память на лица, так что припомнить удалось лишь к концу ее рассказа...
Одно из самых первых моих воспоминаний: столица. Я, совсем маленькая девочка, сижу на коленях у Ситан и в который уже раз уворачиваюсь от ложки с кашей. Та вздыхает: «Когда же ты начнешь есть как следует?» «Когда мне будет четыре годика!» — с готовностью отвечаю я, для большей убедительности растопырив соответствующее число пальчиков на руке.
Мужчина с каштановой бородкой, с тремя розовыми аметистами в золотом обруче — мой отец — смеется: «Давай, начинай скорее, не дожидайся четырех лет! Сыну царя Нааля нужна здоровая и сильная невеста!» И, заслышав свое имя, вторит смехом моему отцу другой мужчина — меднокожий, с агатовыми глазами и алыми нитями, вплетенными в смоляные волосы...
Тот человек у борта был точной копией Нааля. Того, давнего Нааля тридцати с небольшим лет — но в минувшем году царю Имлана исполнилось пятьдесят. Не говоря уж о том, что веселая усмешка взрослого, наблюдающего за забавным ребенком, была ни при каких обстоятельствах непредставима на лице воина в дорогих доспехах.
Может быть, сын? Нет, царевич Ха-Катль, наследник престола, родился на полгода позже меня и сейчас еще никак не должен был выглядеть столь зрелым. Так мог бы выглядеть мой жених — если бы был жив...
И тут я вздрогнула всем телом, окончательно поняв, ДО ЧЕГО додумалась.
— ...Э, подруга-ведьма, да ты совсем меня не слушаешь! — Тохаль потрясла меня за плечо. — Засыпаешь, что ли?
— Засыпаю, — выдавила я из себя. Мне вдруг резко расхотелось общаться с имланкой. Я прекрасно понимала, что являюсь для нее лишь средством скрасить скуку долгого заключения. Отсюда и все ее нарочитое дружелюбие, мгновенно сменившее вражду. Даже не в угрозах стража дело — одиночество в темноте, должно быть, пострашнее любых гребцов...
— Ну и ладно, засыпай, — не стала спорить та. — Я тоже вздремну. А про себя ты и потом успеешь рассказать. По всему видать, нас еще очень не скоро выпустят отсюда.
Имланка уснула, но мне все равно не удалось остаться наедине со своими мыслями: пришла боль внизу живота, какая бывает в первый день женской крови. Правда, сама кровь пока что не текла, в чем я убедилась, воспользовавшись по назначению мерзкой посудиной в углу. В сущности, если верить словам Тохаль, что я провисела в петле без сознания четверо с половиной дней, то ей как раз пришло время. Однако более неподходящее место для этого трудно было вообразить. Тихо ругаясь, я некоторое время копалась в ветоши, ища лоскуток почище, а затем, когда поиски не увенчались успехом, свернулась в комочек на своей подстилке, предчувствуя скорую мерзость собственной нечистоты. Боль постепенно усилилась до такой степени, что уже не позволяла не только думать, но даже бояться. Поэтому с треть стражи я пролежала, тихонько постанывая, а потом и в самом деле заснула.