Подняла одну ветку змеиной травы, понюхала, полной грудью запах втянула. К лицу прижала, в кожу вдавила. Растерла в кашу мокрую, вялую зелень. Потекло между пальцев. Жарко стало лицу. Но совсем не страшно.
Через три дня, когда жених мой приехал, среди Пырра вой стоял: с Воллой стряслось что-то, говорили, лицо у нее размером с чан стало, цветом – как сырое мясо, волдыри вздулись, из глаз белое и густое потекло, как молоко.
– Она оправится, оправится! – причитала Пырра-мать. – Она сильная, завтра же встанет. Не уезжайте только!
Но жених посмотрел на меня, лежащую в доме, как глупое полено, забрал оленей из калыма и уехал.
Мне же в тот момент было не до него.
Глаза застило молочной мглой. Сквозь нее, как сквозь туман, еле-еле я все разбирала. Люди как тени стали. Свет очага – как яркое пятно. Тьма окружила меня. Тело горело. Горло распухло и душило. Бред навалился, и сквозь него я одно понимала: не хотела, но вот сейчас и умру. Из последних сил стала звать Варну. Думала: надо прощаться.
Вдруг вздрогнула подо мной земля и словно бы стала расти, как гора, вздыбилась и понесла меня на своей спине вверх, все выше, выше, аж дух захватило. А потом снова вздрогнула и застыла. Я лежу на спине, от пота вся мокрая, пальцами пытаюсь за нее схватиться, но ногти не войдут в землю никак – твердое вокруг, как камень.
Тогда я открыла глаза.
Небо. Белесое с размазанными, чуть сероватыми облаками. Ворон его чертит, проскрипел дважды и улетел налево. Что за знак: дурно ли, хорошо? Не знаю, только чую – мне легче. И жара нет. И одежда не мокрая больше от пота. Ветер вокруг, как будто я на горе. Мне легко и весело. Вздохнула глубже и села.
Вижу: так и есть, я на плоской скале. Совершенно плоской, как стол, и высоко – так высоко, что ничего вокруг больше не видно. Я так высоко в горах никогда не бывала. Птицы летают ниже. Деревья ниже. Какие-то звуки снизу летят, как будто там река. Пыль и жар от скалы идут, ветер пролетит, стихнет, и больше нет ничего. И странная это скала, черная и шершавая, как змеиная кожа, а по краям – борт мне по грудь. Не скала, а гигантская сковородка. Подумала так – и самой смешно: на сковородке я сижу, значит.
Вдруг слышу – снизу голоса. Потом что-то заурчало. Мне и страшно, и весело, и любопытство съедает, но шевелиться боюсь: кажется, что скала пошатнется, если я шаг по ней сделаю. Посидела так еще и понимать стала: скала не пошатнется, это у меня голова кружилась, а теперь прошло. И все равно страшно. И все равно любопытно.
На четвереньках надо. На четвереньках не страшно. Перевернулась и тихонько к краю ползу. Медленно, слушая гору. Вот уже край. Грудью ложусь на борт, только вниз глянула – голова кругом, сердце колотится. Зажмурилась я, замерла. Спокойно, Волла, сама себе говорю, не бойся. Где бы ты ни оказалась, главное, ты жива.
Опять открываю глаза – и задыхаюсь: так далеко видно вокруг! Там деревья. И люди. Или похожие на людей, потому что выглядят странно и ходят торопливо, так люди не ходят – разве что когда на войну спешат. А земля вся серая и твердая, как будто облизанные водой камни, но это не камни. И повозки странные ездят, как голыши разноцветные, оленей нет при них, и повозки эти урчат. А вокруг, на сколько хватает глаз, – плоские серые скалы с блестящими квадратами, много рядов блестящих квадратов. Солнце в них блестит, отражаясь. Солнце яркое, совсем близко – высоко я на скале сижу, значит.
А по небу птица летит, быстро-быстро. Птицы не видно, а след от нее белый, молочный. Птица летит, а крыльями не машет. Тело ее блестит в закатных лучах, будто перья у птицы серебряные. Откуда-то я знаю, что в утробе эта птица несет людей, не одного человека – сразу много.
А потом голос птицы достиг моих ушей, и я кричу. Низкий, страшный голос серебряной птицы, которая не машет крыльями и пожирает людей. От этого голоса во мне кровь стынет, и я кричу. Но не только потому, что страшно. А потому еще, что я его узнала: этот гул слышала я несколько лет назад, в тот день, как ушел от меня к Камлакам Варна.
Я закричала и села. Вокруг полумрак, светильники чуть теплились, но я была дома. Свет качнулся, чья-то тень скользнула ко мне. Чьи-то мягкие пальцы лица моего коснулись.
– Не кричи, разбудишь всех. На вот, выпей.
Мне в руку вложили кружку. Стуча зубами, я отпила и опять на лежанку опустилась. Силы оставили меня.
– Варна где? Пришел Варна?
– Зачем он тебе?
– Он пришел? Скажи!
– Пришел, пришел. И меня привел. Что еще мог он для тебя сделать?
– Камса, ты?
– Тихо. Попила? Усни теперь. Нет, скажи сначала. Ты сама это? Или кто надоумил?
– Что сама?
– Змеиную траву в лицо втерла.