Мне стыдно стало.
– Я теперь всегда такой буду? Всегда… такой?
– Какой?
– Как жаба.
– Прошло уже все, и лицо твое прошло. Так сама?
– Сама, – тихо я сказала.
– А откуда узнала про нее?
– Тоже сама, – еле слышно сказала я.
Камса молча забрала из рук кружку.
– Упрямая ты, Волла. Глупая и упрямая. Как хотела, сделала, чего хотела, добилась. Но и удачливая ты: все тебе с рук сошло. Волк не отступится от тебя, конечно. Но пока ты победила. Спи теперь. Спи.
Я удачливая, Камса не станет врать. Не умерла от змеиной травы. Не стала с лицом как чан. И даже с красным лицом, как сырое мясо, не стала. Одно осталось у меня – слепота. Белая пленка как в тот день мир застелила, так на глазах и осталась. Только плотнее становилась. С каждым днем все меньше я из-за нее разбирала. Предметы – лишь очертания. Выход из дома находила по свету. На улице понимала: вон тени – там люди, значит, или олени. Вон более легкая тьма, прозрачная – там лес, значит.
Мне туда.
Я никому про то не говорила. Я и сама не хотела верить, что глаза больше не станут видеть, как раньше. Все казалось: вот умоюсь, и пройдет. Или сморгну, и будет как прежде. Ходить стала медленно, чтобы не столкнуться с кем. В доме больше в углу сидела, чтобы не уронить ничего. Пырра меня не трогали. Злые были совсем. Забывать как будто бы стали. Кормили остатками, не звали к столу, но и от меня ничего не хотели. Если бы я померла тогда, не стали бы горевать.
Но я не померла. Я в лес продолжала ходить. Там тьма моя как будто бы отступала. Стоило войти в лесную узорную тьму, сразу я себя свободнее ощущала. Лес сам меня вел, сам все показывал. И берёг меня, и кормил.
Беда не в лесу – беда на границе случилась. Шла я домой, к вечеру возвращалась. Уже темнело, сумерки, но мне света и не надо, всё одно для меня было – что день, что ночь. Я уже прямой дорогой шла, уже дымы, голоса, крики людские различала. На опушке свернула в сторону к схрану, где все эти годы ленты свои оставляла – две красные ленты, из косы и из пояса. Там дерево было, в дереве дупло у самых корней, в дупле кусочек коры, уже трухлявый, старый, его подняла, рукой пошарила…
Нет.
Я еще, ниже, глубже – нет как не было. Будто ничего и не клала туда.
Желудок мне словно холодной рукой сжало. Может, не положила? Может, забыла? Ощупала себе косы – ленты нет. Ощупала пояс – нет ленты. Может, в другое место сунула? Так нет же другого места! Может, упали? Я к корням нырнула, шарю вокруг дерева, в листьях сухих, всюду ищу. Нет!
Тут он на меня и напал. Я же обо всем позабыла, пока искала, и не слышала, как он подошел. Напал, со спины навалился, в землю вдавил, рот рукой зажал, не успела и вскрикнуть. А второй рукой под рубахой шарить стал. Рука у него жаркая, потная, грязная. Живот мне как огнем прожгло, а он между ног ладонь положил и сжал. Я закричала сквозь его пальцы. А он засмеялся. Но я молодая была, сильная. Я изловчилась и в грудь его локтями пихнула. Он задохнулся. Я выкрутилась из-под него, нож выхватила и резанула, целя ему между ног, а сама подальше отпрыгнула и наизготовку встала, чтобы больше не смог схватить.
А он засмеялся. Он и не думал больше подходить. Стоял передо мной и смеялся. А потом сказал:
– Не бойся, завтра замуж возьму, не будешь долго срам носить. Двух оленей приведу, больше за тебя не надо. А ты помалкивай. Скажешь кому, прибью. Поняла?
Я ничего не ответила. Сердце мое от ужаса так сжало, что думала – прямо сейчас задохнусь. Развернулась и побежала. Без дороги, как есть, спотыкаясь, от деревьев отшатываясь, ветки по лицу хлестали – но я бежала и бежала, боясь только, что погонится за мной.
Но он не погнался. Смех его в спину летел, а мне казалось, это не смех – это волк завывает, повизгивая. От этого воя деревья дрожали. От этого воя камни с гор сыпались. Я бежала, будто меня плеткой гнали. Вперед, вперед. Через ручей перелезла, пустилась дальше. Земля вверх пошла – полезла в гору. Живот жгло. Между ног саднило. Грязью, липкой грязью заливало мне сердце – не отмыться теперь. И не заступится никто за Воллу. Никому она не нужна. Варна мог бы, но как про такое скажешь Варне? Стыдно, стыдно!
Я упала, споткнувшись, и заплакала.
Открываю глаза – темно. Ночь уже? Нет, не ночь. Просто темно, и пахнет сыростью и землей. Поодаль звонко капает вода. Кап-кап-кап… Я лежу навзничь с открытыми глазами и слушаю. Кап-кап… Не холодно, но неприятно зябко, будто бы я в пещере. В темноте проступает что-то, но что – не разобрать. Надо встать, думаю, и сажусь – и тут же стукаюсь головой. Загудело, будто в пустой чан ударили: бу-ум! Ложусь обратно, руками за голову держусь: больно, шишка будет.
Наконец боль отступает, но вставать мне страшно. Я протягиваю руку, и она натыкается на что-то прямо над головой. Большое, длинное и круглое. Как ствол дерева, только из железа. И деревья вверх растут, а это низко надо мной висит. Еще оно горячее, шершавое, но без коры, как оструганное, а внутри него бежит горячий ток – я чувствую его пальцами. Длинное – я вперед пощупала, назад пощупала, ни сучка, ни изгиба. Не дерево это, понимаю я, а корень. Огромный толстый горячий корень. Я под землей, в корнях. Но как попала сюда? В горы убежала, в щель провалилась? Или кто-то унес меня? Ничего не помню.