И тут, вспомнив про Камсу, я вспоминаю про свое горе. Как же вернуться теперь домой? Что же мне делать? Хотя, раз я в мире богов, я могу попросить заступиться за меня!
Эта мысль так меня захватила, что я чуть не кидаюсь к Вирсе в ноги. Но она не смотрит на меня – она меня не видит. Нельзя просить того, кто тебя не видит. Не мой бог Вирса, значит. Нужно Матерь искать. Матерь заступается за всех страждущих. А как же ее найти?
Железные двери разъезжаются, Вирса входит – и я за ней. Вокруг гудит, дрожит, но мне уже не страшно – привыкла, наверное. Двери разъезжаются снова, Вирса выходит, а на ее место, чуть не сбив меня с ног, вваливаются дети. Несколько малышей, смеясь и балуясь, а вслед за ними высокая, красивая, чистая женщина входит.
И я, только взгляд на нее бросив, замираю, забывая дышать. Потому что я узнаю ее. Ее нельзя не узнать. Сердце человека, без матери выросшего, всегда ее узнает.
Дети весело возятся, женщина смеется и шутит с ними, от них пахнет ранней весной, и мне хорошо.
А потом она говорит:
– Вам наверх? Вы на кнопку уже нажали? Нам десятый.
И смотрит на меня без удивления, прямо. Увидела. И мне не кажется это странным. Я сразу всё понимаю. Всё как-то вмиг постигаю. И на меня обрушиваются слова. Слова, слова, слова. Их, богов, имена и названия.
Вот что бывает, когда встретишь своего бога, оказывается.
Лифт дергается, едет на десятый. Дети вываливаются в коридор, женщина с ними. И я. Она отпирает квартиру, входят все вместе, но не до конца – то выставят мокрые санки, то мокрую обувь, то кто-то выглянет и юркнет обратно. Я стою, жду. Наконец голоса их стихают.
Тогда вхожу и я.
В квартире пахнет едой: хлеб испекся, жарится рыба. Дети шумят и канючат. Кто-то включил телевизор. Мне тепло и приятно. Я стою в дверях и слушаю, стою и внимаю, стою и осознаю, как устроен их мир, кто мы такие, а кто – они. И так хорошо мне, что хочется плакать. В доме у своего бога хочется плакать от счастья, оказывается.
Женщина выходит из кухни с тарелкой в руках, в тарелке – оранжевое, как брызги солнца. Женщина видит меня, глядит без удивления и страха.
– Дети, вы опять дверь забыли запереть!
Уходит в детскую. Я стою, жду. Я вечность могу здесь стоять.
– Вот вам морковка, чтобы все съели, – слышу ее слова. – Кто кушает морковку, у того всегда хорошее зрение, ясно? А кто смотрит телик, должен кушать морковку ведрами. Андрюша, ты меня понял? Нормально садись, так можно подавиться.
– Я намальна! Я хочу акаладку. Можно мне акаладку?
– Сначала морковку, потом шоколадку. Лиза! Не бери у него игрушки, сколько раз говорить!
– А чего он первый хватает!
– Я – мутик. Мама, можно мутик?
– Черный плащ! Только свистни, он появится. Черный плащ! Ну-ка, от винта, – кричит телевизор, громко играет музыка.
Она долго остается с детьми. Говорят, смеются. Я успеваю снять шубу – жарко, нечем дышать – и сваливаю ее в углу. Большая, громоздкая шуба стоит там, как беременная оленуха, тупо оглядывается, терпеливо ждет. Как и я.
Когда женщина идет назад, тарелка у нее пустая, она подбирает с нее остатки моркови, кладет в рот, и пальцы у нее рыжие. Останавливается, смотрит на меня. Кажется, она ждет, что я заговорю первой. Но я молчу. Я не знаю, как можно начать говорить с богом.
– Ты кто? – спрашивает она наконец, будто смирившись, что я не уйду.
– Я Волла. Пырра-Волла.
– Зачем ты пришла?
– Я к тебе, Матерь! О великая, от тебя я жду помощи и защиты!
И падаю к ее ногам. Успеваю увидеть ее красивые красные туфли с опушкой.
– Ой, не надо! – Она тянет меня за руку. – Вот как я такого не люблю. Идем на кухню.
Я поднимаюсь и послушно иду за ней. Мне жарко, но я не смею раздеться.
– Чаю?
Я не знаю, что сказать, но она не ждет ответа. Отворачивается. Наливает воду. Ставит чайник. Щелкает выключателем. Я стою посреди большой, залитой светом кухни. Пахнет пирогами. От голода кружится голова.
– Что стряслось? – спрашивает Матерь, наконец оборачиваясь.
– Меня зовут Пырра-Волла. Я прошу у тебя справедливости, о Матерь…
– Погоди. – По ее лицу пробегает тревога. – Ты одна пришла? Тебя никто не послал?
– Одна.
Я теряюсь. Даже оглядываюсь – вдруг кто-то стоит за моим плечом? Но нет. Я одна.
Щелкает чайник. Матерь наливает в стакан кипятку.
– Хорошо. Продолжай. – Ставит передо мной стакан и кивает: садись, мол.
Я подвигаю стул и сажусь на самый краешек. Так непривычно сидеть на высоком! Из стакана вкусно пахнет травой: чабрец, мята, ромашка. Плавают крошечные листочки. Я шумно хлебаю и улыбаюсь: язык обожгла.