Матерь смотрит и улыбается тоже:
– А я думаю, с чего это у меня голова гудит с утра. Ладно, давай. Говори.
И я ей рассказываю всё. Всё от начала, от Камлаков и Пырра, всё, как рассказала уже тебе – если слушала, ты помнишь, Волла. Матерь, конечно, и без меня все знала, но боги любят, когда им рассказывают.
Когда я заканчиваю, она уже допила свой чай, а мой остыл. Я выпиваю его залпом. Смотрю на нее и жду, что скажет. Сердце ноет во мне и скулит. Глаза у нее странные, они как будто затуманены печалью. Она задумчиво гладит пальцами стол, у нее нежно-розовые ногти. У богов цветные ногти, оказывается.
– Ты мне вот что скажи, – говорит Матерь, и голос ее звучит как будто со страхом. – Ты говоришь, ты не первый раз здесь? Ну, у нас. И что там, у костра, одна девочка… она тебя видела, да? Я все правильно поняла?
Она поднимает глаза, и я вижу в них надежду. Странную надежду. Я не понимаю, к чему она. Но я боюсь разочаровать Матерь.
– Да, о великая. Она увидела меня. Она закричала, а потом…
– Ладно-ладно, не повторяй. Ты, конечно, не знаешь, где это было?
Я не знаю, великая.
– Все ясно… Уже появилась, значит. Следующая. Уже появилась…
Глаза ее снова туманятся, а губы сжимаются, и я пугаюсь: кажется, что Матерь вот-вот заплачет. Но это неправда, Матерь не может плакать. Она сидит и молчит. Дети кричат в комнате, ссорятся из-за мультиков. Матерь слушает их голоса. Что происходит в ней, о чем она думает – мне недоступны божьи мысли.
Потом лицо ее расслабляется, она оборачивается ко мне и смотрит тепло.
– Ладно, милая. Что уж теперь. Чему быть, того не миновать, правда?
Я неуверенно киваю. Я вижу, что она от меня этого ждет, и хочу ей угодить. Матерь усмехается, и я рада: мне удалось порадовать ее.
– А что Камса твоя? Она не может тебя защитить от насильника?
– Она не знает. Я сразу пришла к тебе.
– Ясно, – говорит Великая Матерь. – Что ж, пойдем.
Она поднимается и идет к двери.
– Куда? – удивляюсь я.
– К Камсе твоей. Плохо она работает. Такую девочку чуть не проворонила. Талантливую, смелую девочку. Впрочем, я ей сама все скажу. Идем, провожу тебя. Дети, сидите спокойно, я скоро! – кричит она у двери, уже обуваясь. – Шубу свою не забудь, – кивает мне.
Боги ждать умеют долго, а действуют быстро.
Когда я вернулась, этот, что меня в лесу подстерег, уже у порога родительского дома Пырра стоял. Тоже из Тойгонов он оказался, но Тойгон ненастоящий, приблудный. У князя в оленеводах жил. Не было у него своих оленей, никогда бы он не женился, вот и задумал дурное. А меня приметил, когда князь со сватами приезжал, тогда и он в его свите был.
Я это все уже знала, когда подходила к дому. И знала, что ждут меня. Но все равно колени дрожали – чем все разрешится, не понимала.
Разве что не весь род Пырра у дома собрался. В стороне два оленя фыркали – на них жених мой приехал, их собирался в калым отдать. Люди кричали. Громче Пырра чужой голос звучал – старухи, матери моего нового жениха.
– Да сын честь ей оказал, что жениться собрался! А то так бы и ходила с позором! Кому такая нужна? Оторви да брось!
Пырра кричали. В общем гаме я не понимала, о чем они говорят.
– Вот же она сама! – взвизгнул кто-то, и чьи-то руки схватили меня, впихнули в людскую толпу. В моих глазах все уже давно тенями были, а от страха и тени эти размылись – мутная, темная стена поглотила меня.
– Подойди, дочка, – услышала я сбоку голос Пырра-матери. – Да не троньте ее! Видишь, дрожит. Не бойся. Подойди.
Я сделала шаг на голос. Глаз не поднимала, чтобы не догадались они, что я их не вижу. Вокруг притихли, потом зашуршали – осуждающе, едко. Я не разбирала слов, но сжалась.
Пырра-мать спросила мягко:
– Дочка, где твои ленты?
И я похолодела. Я поняла, о чем шуршали голоса. Стояла и молчала, как оленный столб.
– Где твоя лента с пояса? Из косы где красная лента? – повторила мать Пырра. – Что молчишь? Почему не отвечаешь?
– В глаза! Пусть смотрит в глаза! – завизжала за моей спиной старуха Тойгонов.
– Скажи, дочка. – Пырра пыталась держаться, но голос ее дрожал.
Мне стало ее жалко. Она ни в чем не была виновата. Она любила меня, как умела, все эти годы с тех пор, как Камса всучила меня ей. Как умела, так и любила. Она не виновата была, что я ее так обманула, хорошей дочкой не стала. Непонятно кем стала.
– Я не знаю, – выдавила наконец еле слышно. Это была правда: я не знала, где были ленты теперь.
Вокруг зашуршали злее. Пырра крикнула:
– Тише! Не слышу ничего. Повтори, дочка. Повтори, но подумай сначала. Где ленты?
– Я не знаю. Я не знаю, где ленты. Я их в дупле всегда оставляла. Но вчера иду – нет. Украл кто-то, значит.