— Так вы считаете меня лжецом?
— Да, в дополнение к другим вашим отвратительным качествам, — гневно бросила она ему, а сама бочком-бочком стала продвигаться к двери.
Под взглядом ее проницательных глаз почтенный Френсис умерил свой пыл и спросил:
— А вы помните некоего Николаса Спенсера, поставщика снаряжения для кораблей?
— Разумеется. Мой муж снаряжал свое судно, пользуясь его складами. Что из того?
— А вы помните, что заключали долговые обязательства на некоторые предметы снабжения?
— Да, но… но… мастер Спенсер никогда не посадит меня в тюрьму за долговое обязательство, заключенное моим мужем, который к тому же является его другом.
Высокий молодой человек непринужденно рассмеялся, трогая щеку, на которой остался алый отпечаток ее руки.
— Может, старина Спенсер и не настаивал бы на возвращении долга.
— Тогда о чем идет речь?
— О пятнадцати фунтах.
— Мастер Спенсер твердо обещал подождать с возвращением долга до возвращения моего мужа.
Почтенный Френсис Декстер наклонился, поднял самый большой осколок разбитого кубка и, сердито разглядывая его, сказал:
— Да, но это было до того, как испанцы захватили два его судна и тем самым толкнули его на грань долговой тюрьмы. Старина Спенсер с радостью продал мне подписанное вами долговое обязательство, особенно когда узнал о моей… моей глубокой к вам привязанности, милая моя Кэт.
— И теперь… теперь вы настаиваете, чтобы я расплатилась?
— Нет, не будьте такой прямолинейной. Скажем так: придите ко мне в объятия — и я забуду обо всем этом деле.
Долговая тюрьма! Кэт захлестнули волны отчаяния. В Англии вряд ли нашлась бы тюрьма, в которой бы не томились эти бедняги, покинутые без гроша в кармане на произвол судьбы. Те из них, что не имели семьи и друзей, либо умирали от голода, либо злая тюремная лихорадка укорачивала их страдания.
Сколько раз, делая свои покупки в Хантингдоне, она, милосердия ради, останавливалась возле тюрьмы, чтобы передать черствый хлеб и другие остатки пищи ее узникам, этим грязным и исхудавшим, заросшим длинными волосами созданиям, которые старались привлечь внимание, гремя своими цепями и предлагая купить свои трогательные ручные изделия. Узницы, особенно юные и миловидные, предлагали себя в обмен за еду и благорасположение грубым и неотесанным тюремщикам, не слишком-то привередливым в выборе своих постельных партнеров.
— Вы не осмелитесь принуждать меня, — неуверенно заговорила она. — Муж вернется и убьет вас.
— Сомневаюсь, — протянул он. — Уж скорей всего это я порешу его. Я же отлично владею шпагой.
— Неужели нет у вас… нет у вас ни капли жалости?
Его, должно быть, безмерно радовало, как слабеет ее сопротивление, слабеет оттого, что она опасалась за Генриетту. Она задрожала и обратила молящий взгляд на почтенного Френсиса Декстера, наполняющего вином уцелевший кубок.
— Не такой уж я плохой человек, — заявил он. — Поэтому я позволю вам расплатиться с долгом на условиях легких и приятных для вас.
— И… и на каких же? — У нее появилось такое ощущение, будто жаркие волны хлещут ей в груди и бедра.
— До тех пор, пока я не отбуду на войну, ты будешь подчиняться моим желаниям, какими бы они ни были.
У Кэт перехватило дыхание, лицо вспыхнуло до самых корней ее светлых волос, уложенных косами вокруг головы.
— Вы не будете настаивать на такой недостойной сделке!
— Не буду? Брось, моя милая Кэт, и будь же благоразумной. Неужели в вонючей тюрьме уютней, чем в моем кабинете?
Казалось, сила вдруг покинула ее ноги. Она скорее рухнула, нежели села в неудобное дубовое кресло, модное в те времена, когда правил отец монаршествующей теперь королевы. Боже милостивый! Как мог такой юный и красивый мальчик вдруг оказаться таким порочным? В этом не было никаких сомнений. С крохой Генриеттой на руках — она, чисто лисица, оказалась в капкане и к помощи своего отца теперь, увы, взывать не имела права.
— Ну как, согласна… согласна на эту сделку?
Тупо, без всякого выражения в голосе, она спросила:
— Какие у меня гарантии, что если… если я уступлю, вы откажетесь от требования исполнения долгового обязательства?
— Слово джентльмена, — отвечал он со всем высокомерием, присущим самому лорду Декстеру, и пошел запереть дверь на засов. — А теперь, моя кошечка, позволь мне увидеть те славные прелести, что скрываются за этим невзрачным платьем.
— Я принимаю ваши домогательства только потому, что у меня, видимо, нет никакого выбора, — проговорила она и дрожащими пальцами стала расшнуровывать свой корсет. — Но я вас снова предупреждаю, что мой муж убьет вас, когда вернется, — и это так же верно, как то, что солнце встает на востоке.
Глава 4
ОСТРОВ РОАНОК
День 20 апреля 1586 года оказался таким превосходным, каким можно было бы только пожелать его себе в том уголке Виргинии, что известен теперь как Северная Каролина. В сверкающих водах узкого пролива Роанок Саунд было больше голубизны и значительно меньше мути, чем прежде. На острове Роанок, как и на континенте, березы, буки и клены стояли, обряженные в мягкую юную зелень блестящей весенней листвы.
Однако поселение губернатора Ральфа Лейна мало выигрывало от этого солнечного великолепия. Солнце только еще резче обнажало убогость различных лачуг и хижин, приютивших под своими крышами маленькую колонию сэра Уолтера Ралея. Оно безжалостно выдавало то, как ненадежно стоят частоколы, поставленные, чтобы служить защитой этим жалким хибаркам, в которых почти на протяжении года подопечные губернатора Лейна старались выжить в сражениях, голоде и суровых трудах.
Когда жиденько с дребезжащим тембром в колонии, зазвонил колокол, лежащие на крупном белом песке больные даже не потрудились повернуть свои головы. Не только совсем уж нелюбопытными стали эти бедняги: они чересчур ослабели, чтобы позволить себе такое усилие.
Однако группа колонистов, занятая на берегу ремонтом пинассы, бросила любопытные взгляды через плечо. Так же поступили и несколько плохо одетых солдат, занятых забиванием в ил длинных стволов молодых березок: они строили не очень удачные имитации запруд, в которые индейцы ловили пузанку, морскую форель и другую лакомую рыбу.
Рабочие бригады отложили свои инструменты и устало, неохотно стали возвращаться к частоколу, а из различных хижин начали появляться взлохмаченные, косматые, сильно заросшие бородами личности, многие из которых были облачены в обноски прежде когда-то богатых костюмов. Большинство из этих похожих на огородные пугала индивидов были одеты в плащи и штаны по колено из оленьих шкур, а также в странные куртки — смесь парусины и кожи. Сильно отощав от голода, колонисты двигались медленно.
Питер Хоптон, благодаря доброте, проявленной им к Чабаку, молодому индейцу, захваченному им предыдущей зимой, а также благодаря умению индейцев-моноканов пользоваться ловушкой и рыболовным копьем, не выглядел таким доходягой, как его товарищи по колонии.
«Но почему, о Господи, почему Лейн и Гренвилль выбрали именно это место? — ворчал про себя Питер. — В этой песчанистой почве ничего не растет и ходить-то по ней — сущая мука». Давно уже отложил он в сторону свой стальной шлем и кирасу, но неизменно носил при себе кинжал и тот длинный мощный лук, который сильно предпочитал аркебузе, выданной в июле прошлого года, когда Ричард Гренвилль высадил на берег шумливых и неистовых, но вдруг охваченных замешательством колонистов сэра Уолтера Ралея.
Последнее время Питер стал понимать, что здесь, на острове Роанок, основана ни к черту не годная колония, хотя есть тут ученые, металлурги, кузнецы и искусные столяры. Единственные здесь фермеры попали сюда случайно — это были скромные парни, возившиеся когда-то в земле, прежде чем судьба или злая напасть превратила их в воинов. Нет, сэр Уолтер Ралей, должно быть, и впрямь неверно истолковал основную мысль трактата проповедника Ричарда Хаклуита «Рассуждения о заселении Запада».