Он пытался вспомнить, но это не было столь важно для него, и он вернулся к своим мыслям.
«Сделать её княгиней?! Так мать не отдаст ей власть никогда, пока не помрёт. Ну и я, сколько её видеть буду?! Так уж лучше пусть со мной будет. И если суждено мне смерть принять в бойне, я умру на её руках. И последнее, что буду видеть, это её глаза и губы».
Вспомнив её губы, Святослав даже облизнул свои. Он даже почувствовал привкус поцелуя.
Перебравшись на Древлянскую сторону, князь, следуя указаниям Свенельда, очень быстро нашёл грот. Какого же было его удивление, когда, войдя в него, он увидел там Малушу. Она сидела на соломе перед небольшим костром, вокруг которого были разложены печенья и стояла крынка с каким-то напитком.
Их глаза встретились. Во взгляде девушки не было ни страха, ни удивления.
- А ты что тут? - разом спросили они друг друга и заулыбались.
Князь прошел внутрь, разглядывая грот и, присев рядом с очагом, начал раскладывать «угощения».
- Воевода просил прийти сюда и принести поминальную трапезу.
- Свенельд? - удивленно спросила Малуша.
Святослав кивнул.
- Сказал, что в этом гроте он потерял надежду?
Девушка удивлённо подняла брови.
- Надежду на полное счастье. Так он сказал, - пояснил князь. - А ты почто пришла сюда?
Маланья переваривала услышанное.
— Значит, он и вправду любил её, раз после стольких лет «угощения» ей отправил с тобой, - наконец, тихо произнесла она и, улыбнувшись, вытерла выступившие в уголках глаз слёзы.
Ей стало тепло на сердце и легко на душе. Она всю жизнь считала себя никому не нужной сиротой. Да, в общине все хорошо к ней относились, воевода Свенельд был ласков и добр к ней. Но она тогда даже подумать не могла о причинах его заботы о ней. И когда она узнала правду о своём рождении, она оттолкнула воеводу не из-за его признания, а из-за своего эгоизма, от того, что не могла любить его, как суженого. Но то была не настоящая любовь, теперь она это точно знала. Это была благодарность, уважение, восхищение им как воином, как правителем. У неё никогда не трепетало сердце, когда она видела его. У неё никогда не наливались жаром ланиты[2], когда он смотрел на неё. И никогда его объятия не вызывали такой отклик во всём её теле, как это происходило со Святославом.
Малуша переводила глаза с одной стены грота, на другую, словно никогда не видела его раньше. Она отчетливо, впервые за многие годы, представила образ матери с белыми, словно серебро, волосами, с доброй улыбкой на губах и голубыми бездонными глазами. Она тут же подумала о таких же небесных глазах князя и, повернувшись к нему, лишь тихо прошептала: «Здесь убили мою мать». На её глазах снова навернулись слёзы, но остановить она уже их не могла и разразилась бурным рыданием.
Святослав быстро подвинулся к ней и обнял. Прижимая её к сердцу, он шептал на ухо ласковые слова утешения, гладил её по голове и покрывал поцелуями куда попало: в щёки, в лоб, в шею. Постепенно успокаиваясь, Малуша перестала плакать и затихла, уткнувшись князю в грудь. Потом она высвободилась из объятий мужчины, подняла на него заплаканное лицо и, прошептав слова благодарности, обвила руками сильную мужскую шею и коснулась губами его слегка обветренных губ.
Святослав почувствовал, как пульс стал отдаваться в ушах, а лицо обдало жаром. Он ответил на её поцелуй со всей страстью, на какую только был способен.
Они переживали восторг наслаждения и, сплетясь пальцами и телами, не отрывая губ, горячо дыша, продолжали своё страстное путешествие, устремляясь к ослепительному окончанию.
А оно и вправду было ослепительным - блаженный и удовлетворённый стон раздался в один момент с оглушительными раскатами грома, сопровождающегося яркой вспышкой молнии.
… Они нагие лежали на соломе, но разгоряченные тела не чувствовали холода. Желание разговаривать не было, они лишь довольно улыбались, слушая взрывы грома, заглушающие шум ливня.
- То весть от Перуна, - хихикая, произнесла Маланья. - Хулит он нас.
- С чего это хулить ему нас? - приподнимаясь на локте и заглядывая в Малушины ублажённые, довольные глаза, спросил князь.
- Блудники мы, - притягивая к себе Святослава, еле касаясь его губ, ответила девушка.
- Если непогодь[3] к обедне закончится, то будем считать, что охальное[4] мы содеяли. А если до вечерней зорьки нас тут удержит, то воля Богов, чтобы мы вместе были.
Но дождь и не думал прекращаться ни к обедне, ни к закату.