Эльда любила рассвет, именно тот момент, когда около самого горизонта вспыхивает ослепительная каемка солнечного круга. Именно поэтому она ходила за утренними травами в предрассветный час.
И этот день не был исключением. Она собирала предрассветные растения и наслаждалась последними мгновениями лесной тишины. Солнце выглянет ещё чуть больше из-за горизонта, и тут же послышится шорох в кустах и ветвях деревьев, а за ним первое несмелое чириканье. Зашевелятся в траве мурашки, с дерева слетит птица, колыхнув ветку. И начнётся новый день…
Но тишину нарушил треск кустов, и на тропинку вышел здоровый детина. Эльда интуитивно обхватила рукоятку кинжала, висевшего на поясе.
- Ты что, девка, по лесу одна бродишь спозаранку? Не ровен час под стрелу попадёшь. Неспокойно что-то у нас в лесах стало. Видно, супостаты на нашу землю позарились. И нападают злодеи под утро, когда самый глубокий сон у людей, - по-доброму говорил незнакомец.
- Знахарка я. Пришла за марьянником, а его надо перед восходом Солнца собирать.
- Травница говоришь? Больно молода ты для знахарки.
Мужчина недоверчиво оглядел девушку.
- А ты что думаешь, ведьмаки уже седыми да с бородой рождаются? - с веселой иронией в голосе спросила Эльда.
- Князь наш раненый в шалаше недалече, в себя не приходит. А до крепости боимся нести, кровью истекает он. Вот я и иду за подмогой. Может, ты посмотришь его.
- Идём!
И Эльда быстрым шагом направилась в ту сторону, откуда шел мужик.
- Как зовут-то тебя? - догоняя ее поинтересовался воин.
- Э.., - девушка на секунду замолчала и бойка добавила, - Любава.
Плащ, на котором лежал князь, вытянули из шалаша. Девушка убрала какую-то смотанную тряпку с груди раненого. На довольно узкой рубахе, плотно облегающей шею, в районе плеча расползлось большое красное пятно. Эльда достала из-за пояса нож и распорола грудной разрез, оголяя тело. Края раны были ровные, мягкие ткани на краях размозжены. Она ощупала пальцами плечо.
"Варяжский топор», - мысленно определила девушка предмет, которым был нанесён удар, а вслух сказала: - Кости целы. Видно, удар не большой силы был, иначе князь ваш мог и без руки остаться.
Эльда-Любава сняла сумку, переброшенную через голову, и, положив ее рядом с раненым, достала из неё какие-то узелочки и скляночки. Очистив рану матрикариевой водой[1] и наложив швы на рану, девушка стала готовить мазь из кашицы чеснока и трав. Смешивая ингредиенты, она рассматривала раненого. Князь обладал красивыми чертами лица и выглядел довольно дюжим[2] мужиком. Единственное, что его портило, это горб.
- Я положу мазь, забинтую, и вы должны перенести его ко мне в пещеру. У князя жар от того, что рана гноится. Нужно глаз держать востро. Если заражение пойдёт по всему телу, тогда ему конец.
Княжеские храбры[3] переглянулись.
- Я останусь с князем, - сказал тот, что привёл Эльду, - а вы возвращайтесь в Искоростень, да пригоните подводу.
Войны подняли князя и донесли до жилища знахарки.
Всю ночь горбун, судорожно мечась в жару, бормотал что-то невнятное. Эльда-Любава не отходила от него ни на шаг. То прикладывала мокрое полотно к его лбу, то давала настойку из красного перца, чтобы уменьшить боль. Решила она и испробовать рецепт, который видела когда-то в греческих свитках «Рыжего быка» на Ладоге. Там говорилось о полезности желто-оранжевого порошка под названием турмерик[4]. И совсем недавно она увидела его на торжке у торговцев с Востока.
Девушка размешала столовую ложку специи в стакане теплого молока и напоила им раненого. Волшебные целебные свойства напитка не заставили себя долго ждать. Дыхание князя выровнялось, жар стал спадать, и к утру горбун уснул спокойным сном. Уставшая за день и ночь Любава села на пол рядом с соломенным матрасом и тяжёлыми закрывающимися глазами стала рассматривать рану на плече горбуна. Гной перестал сочиться сквозь швы. Девушка удовлетворенно улыбнулась, и сон сморил её…
… Мал открыл глаза и, повернув голову, увидел рядом с собой спящую девицу. У неё было немного детское лицо, с округлыми, мягкими линиями, веснушки на носу, словно в него брызнули ржавчину. Взгляд мужчины остановился на пухлых, мягких губах. Рот девушки был немного приоткрыт, он словно призывал коснуться его. Мал сглотнул накопившуюся слюну и подумал о «жадных, страстных поцелуях». Вдруг девушка, просыпаясь, повела плечами, и мужчина прикрыл снова глаза, не желая показывать, что он бодрствует. Ему захотелось украдкой понаблюдать за ней.
Любава села и потянулась, закидывая руки за голову. Глаза Мала были приоткрыты, и он сквозь занавес густых ресниц рассматривал девушку. Платок на голове после сна съехал на бок, давая свободу серебристо-белым прядям. Большого размера зипУн[5], надетый поверх сарафана, делал фигуру бесформенной. Девушка повернулась к раненому и стала исследовать рану, широко раскрывая свои прекрасные лазурные глаза. От этого внимательного, но нежного, лучистого взгляда Малу стало на душе очень хорошо, и он плотно закрыл глаза. Знахарка положила руку ему на лоб, проверяя, есть ли у него жар. И, одобрительно кивнув, стала подниматься на ноги. От прикосновения её руки, такого мягкого и ласкового, Мал не сдержался и широко открыл свои большие выразительные глаза. Заметив это, Любава окликнула княжеского ратника Мыта: