Прежде чем мужчина обернулся, Любава узнала его. Где-то в глубине её души что-то сначала скрипнуло, словно приоткрывая дверь в прошлое, и из этой щелочки начало просачиваться тепло, заполняя собой все внутренности. И вдруг это тепло превратилось в жар - вспыхнувшие пурпуром щеки, духота в горле и горячая волна внизу живота. Но когда мужчина обернулся, этот испепеляющий жар сменился леденящим холодом, и Любава, резко повернувшись к людям спиной, держась за увеличившийся живот, припустила со двора.
Она прибежала в построенную Малом для неё избушку для знахарства. Сердце выскакивало из груди, дух замирал, и женщина не знала, это от неожиданной встречи, от восторга или от ужаса. С одной стороны, она была безмерно счастлива видеть Свена, а с другой, это была душевная мука: видеть его и не мочь прикоснуться к нему, быть рядом с ним и не утонуть в его объятиях, смотреть, как двигаются при разговоре его губы, и не прикоснуться к ним, чтобы задохнуться в жадном поцелуи.
И еще это ужасное чувство страха, давящее где-то под ложечкой, страха показаться ему на глаза с заметно увеличившейся талией и грудью.
Женщина заварила себе успокоительный отвар и медленно цедила обжигающий нутро напиток, когда за ней пришла отправленная Малом, сенная девка.
- Князь просит тебя прийти, княгиня, гости пожаловали из Киева.
- Скажи князю: захворала я, дня два-три тут побуду. Авось не заразное это, но лепее будет мне тута одной побыть. И ты ступай восвояси, дабы хворобу не подцепить.
… Мал был доволен полюдьем киевским. Люди Свенельда были не то, что Игорева дружина. Это те бесчинствовали, грабили жителей, да творили насилие. Кто-то пытался напасть на обозы, так Свенельд быстро отбил добро. Дружина его не учиняла разбой, никто девок не позорил, всё было организовано под присмотром самого десницы воеводы и его верного помощника Миронега, который, словно степной орёл, кружил вокруг Гостомысловых данников, проверяя, всё ли записано, ничего ли не утаено или, того хуже, запрятано в тулупах и дохах[2]. Свенельд благодарил людей за подарки для киевского князя и заверял их в том, что могут они жить спокойно, киевская дружина не допустит вторжения супостатов на древлянские земли.
А воевода Гостомысл, довольный, что десница взял на себя всю «грязную» работу, наслаждался гостеприимством князя Мала - мёд, яства, баня с девками, «всё, что угодно воеводовой душеньке», было ему предложено.
В последний день полюдья Свенельд пришел к Малу. Поклонившись, попросил разговора с глазу на глаз.
- А теперича про наши с тобой дела побаем[3], князь, - оставшись с Малом наедине, начал Свенельд. - Как видишь, я своё слово сдержал. Возьму только то, что люд твой сам преподнёс. Мои храбры не пиявки Игоревы, простой народ грабить не будут. Мы честным торгом богатство своё множим, - уверенным, с нотками честности и порядочности в голосе говорил Свенельд.
Его красивое лицо сияло такой искренностью и благородством, что Мал верил каждому слову гостя.
- По весне мы до моря выдвигаемся, а может, и до Греческого царства[4] дойдём, - продолжал Свенельд. - Я обещал тебе полюдье снизить. Но, ты сам понимаешь, то не в моей власти. («А зачем Малу знать, что сговорился я с Игорем о снижении дани» - усмехнулся про себя десница). А вот отблагодарить серебром за товар собранный, то мне подвластно.
Глаза Мала загорелись.
Он даже запамятовал спросить, что Свенельд хочет взамен. Прибывая в приподнятом настроении и в хорошем расположении духа, древлянский князь пригласил гостей остаться еще на день.
- Ну коли обещаешь мне баню, - хитро усмехнулся Свенельд, - отчего ж и не остаться.
- Так это у нас завсегда, пожалуйста!
Мужчины распрощались, и Свенельд пошел к выходу, но вдруг остановился и, оборачиваясь, спросил Мала о его жене.
- А по што скрываешь свою любаву от нас?
- Откуда имя её знаешь? - ревностно спросил Мал.
- Нет, князь, я её имя не ведаю, поэтому и сказал «любава»[5], - удивленно и немного растерянно оправдывался Свенельд.
- Так это имя её, - гордо произнёс Мал. - Только хвора она нынче, в другой раз будет она тебя встречать.
- Любава? Красиво, - с грустью в голосе сказал Свенельд и покинул княжеские покои.
Он шел на берег Днепра и вспоминал Эльду, как он обнимал её, называя своей любавой.
А Любава из-за угла дома, спрятавшись, провожала его глазами, полными слёз.
ххх
Пришел березозол[6], и княжеские покои огласил крик младенца, вещающий о появлении в Киеве нового человека. Не просто человека - княжича. Наследника.