- Если ты всё ведаешь, скажи, почему меня так тянут древлянские земли? Что в них для меня?
- Здесь твоя судьбина. Тут ты найдёшь отраду сердцу и утешение душе, тут же ты испытаешь горькие страдания. В этих землях ты приобретёшь дочь и потеряешь сына. Тут разгорится костёр мести, и несметное количество трупов будут дровами для него. И с горя убивая, ты будешь страдать до последнего вздоха, как проникнутый разумом в правду тать[2].
Мужчина смотрел на ведунью прищуренными глазами, словно он собирался сделать что-то хитрое либо худое. И вдруг неуловимое движение сверкнувшей стали, и меч прошёлся по горлу безумной старухи.
- Твоя кровь смоет твой наговор, - словно разъяренная змея, прошипел Свенельд.
Всю дорогу до Искоростени он чувствовал себя усталым, мысли утомляли его, голова раскалывалась. Какое-то необъяснимое чувство тяжести давило в груди, вызывая жар и затрудняя дыхание.
Мал, как всегда, радушно принял гостя, тем более что получил подарки – серебряную фибулу, браслет, а также для его жены зеленые бусы из керамики. Князь, никогда не видевший такой красоты, внимательно рассматривал глазки изумрудного цвета, не замечая бледность Свенельда.
- На долго останешься, - наконец, оторвав глаза от украшения, поинтересовался Мал. – Что тебе приготовить? Баня, девки, все, что хочешь.
Свенельд, обычно прикрывающий плащом лишь одно плечо и один бок, оставляя свободной другую руки, сейчас кутался в материю, словно на дворе стоял мороз, а не лето в разгаре. Его бил озноб.
- Да нет, я возвращаюсь в Киев к молодой жене, да и дел много, - он говорил с трудом, охрипшим и каким-то даже дребезжащим, едва слышным голосом. - Я лишь заехал упредить тебя, печенеги лютовать стали на Днепре. Но, думаю, к тебе не сунуться, леса кругом. А там, кто ведает, что у них на уме. Ну, ты, если что, зови, мои храбры за всегда помогут.
Попрощавшись, он вышел на двор. Голова кружилась, его кидало то в жар, то в холод, и даже самые простые движения давались с трудом. Солёный пот заливал глаза.
- Надо позвать травника, брат, ты совсем хворый, - причитал Миронег. - Да и в постель тебе надо, а не на коня.
- Чтоб этот супостат Мал прикончил меня тут?! Не доверяю я никому.
И только он поставил ногу в стремя, как перед глазами всё поплыло, и он рухнул на землю. Миронег со всех ног бросился в хоромы Мала, оставив брата на руках дружины. Князь приказал отнести Свенельда в «травный дом», как он называл лекарню[3] жены.
- Мал, надо его добить, - нашептывал Мыт князю, оставшись в покоях одни. - А Игорю поведаем, что сам воевода издох от хворы.
- А что нам с этого то? Игорь пришлёт другого, или сам придёт, того хуже. Со Свенельдом у меня дела общие. Мне он живой нужен. Поэтому я наказал жене, чтобы на ноги его поставила любым путём. Воевода за то, что жизнь ему спас, до смерти мне должен будет, - усмехнулся в бороду Мал.
У Свенельда был жар, и он бредил, даже рванулся с постели, кричал, что кровать горит, и пытался выбежать из избы. Любава с помощью Миронега уложила его в кровать. В конце концов, совсем обессилев, больной потерял сознание…
… Он приоткрыл тяжелые веки и словно в дымовой пелене разглядел силуэт, подошедший к нему. Белая, словно облако, фигура-тень приложила прохладную руку к его лбу. Перед глазами Свенельда мелькнул браслет в виде змеи, подаренный им Эльде. Мужчина снова прикрыл глаза, подумав, что он всё ещё бредит, и почувствовал тепло возле бедра от присевшего рядом тела.
Дверь отворилась.
- Как он? - услышал Свенельд бас Мала.
- Ночью у него еще был жар. Дала ему настой. Он всё еще в дреме.
От этого женского голоса у Свенельда по спине растеклось теплое жжение, и ему показалось, будто тысячи игл пронзили его тело.
- Я до Малина еду, дня на три. Делай всё, что надо, но он должен быть на ногах.
До ушей Свенельда донесся хлопок закрывающейся двери, и он открыл глаза.
Они молча, неотрывно смотрели друг на друга несколько минут, и, наконец, Свенельд поднял туловище и обнял милый гибкий стан, сидящий рядом с ним на кровати, приговаривая полушёпотом: «Жива! Живёхонька». И на какой-то миг он перестал видеть и ощущать что-либо вокруг, кроме её дивного тела. Он расслабил объятия и почти в полном забытьи нашёл женские уста своими и слился с ними в долгом поцелуе.
… Это были три дня безумного, абсолютного счастья. Три дня бьющихся в унисон сердец и захлестывающих, словно от прорванной платины, эмоций. Три дня сладостного, дикого экстаза.
- Давай уедим, - лаская грудь любимой, говорил Свенельд хриплым от возбуждения голосом. - Вернемся на Ладогу, никому дела не будет там до нас.