- Свен, любый мой! Да я с тобой хоть на край света! Только.., - на мужчину смотрели полные любви, но немного грустные глаза. – Только воеводство в Киеве всегда было в твоих мечтах. Вся твоя жизнь – это путь к этому. И сейчас, когда ты это получил, ты хочешь все это оставить и вернуться на Ладогу?
- Да, ради тебя я готов все это бросить! – в сердцах, повышая голос, выкрикнул Свенельд.
- И ты вместо десницы Великого князя превратишься там в журливого[4], докучного[5] бражника[6], - улыбаясь приветливой улыбкой, Любава перешла на славянский язык. – Оставь всё как есть. Я не желаю, чтобы Ладога стала твоим погостом[7].
- А как же мы? – растерянно спросил её мужчина.
- Свен и Эльда остались на Ладоге. Почили[8] там. Есть только Свенельд и Любава. Мы – другие, уразумей это. Миронег сказал, у тебя жена. У меня муж и сын. Как же мы? – женщина хмыкнула и, проводя пальцем по нарисованной змее, обвивающей руку Свенельда, загадочно, полушёпотом проговорила, - а Искоростень недалече от Киева, что нам мешает видеться?!
Мужчина, схватив её руки, раскинул их в стороны и поиграл языком по нежной коже женской шеи, отчего Любава громко застонала от возбуждения…
[1] Ложь.
[2] Вор, грабитель.
[3] От слова «лекарь», образовано по типу «пекарь – пекарня».
[4] Ворчливого.
[5] Скучающего
[6] Пьяница.
[7] Могила, кладбище
[8] Умерли
Год 937
Год пролетел незаметно. Свенельд разрывался между Киевом и Искоростенью. Между воеводскими обязанностями и его личной жизнью. Но встречи с Любавой в ее старом гроте его были необходимы. Они были для него, как для путника в пустыне, глоток живительной влаги.
Гостомысл совсем отошёл от дел. Женитьба десницы на печенежки была для него ударом. Он считал, что Свенельд покрыл позором его дочь, не сдержав своего слова взять её в жёны. Главный воевода пошёл с жалобой к Игорю. Но Великий князь оказался на стороне руса, объясняя старому Гостомыслу, что союз со степняками важен. И, как бы между делом, отправил старика на покой, поставив Свенельда во главе всей Киевской дружины.
Миронег пробовал свататься к Гостославе, но отец её отказал «брату прощелыге[1] варяжскому».
… Гостомысл угасал с каждым часом, и князь пришел проститься с воеводой, столько лет служившему ему верой и правдой.
В покоях было темно и затхло. Неприятный запах ударил князю в нос, как только он вошел. Гостомысл бледный, исхудавший, истерзанный болезнью, лежал с закрытыми глазами. Игорь постоял немного и собрался уже уходить, как воевода еле слышно прошептал:
- Стерегись, князь, Свенельда. Прохиндей он, каких мало, варяг лукавый, только за себя думает.
Воевода глубоко вздохнул, но выдохнуть ему уже было не суждено. Он отправился в царство мёртвых.
Игорь, задумавшись, покинул покои и вернулся к себе в почивальню, где его поджидала Ольга. Услышав последние слова воеводы, княгиня лишь фыркнула.
- Так и не простил Свенельда дурак старый. Даже на смертном одре за дочь мстил. Свенельд предан нам. Он собой пожертвовал, женившись на печенежки. Тем самым купил нам спокойный проход по Днепру.
- И то верно, - согласился Игорь.
И наградил князь Свенельда за «самопожертвование», отправив «кружить» по древлянским землям самого, без княжеского войска. А это означало лишь одно, на радость всего Свенельдова «братства», - вся дань пойдёт на нужды нового главного воеводы и ЕГО дружины.
ххх
По весне после полюдья князь Игорь, вернувшись из земли, что между устьем Днепра и Буга, выглядел озабоченным.
Он сидел в огромном кресле с лицом, выражающим высшую степень сосредоточенности, а наморщенный лоб придавал ему какое-то старческое выражение. Княгиня Ольга знала, что такая физиономия возникает у мужа каждый раз, когда он понятия не имеет, что делать.
- С воеводой поговори, - посоветовала князю жена. – Может, он что придумает. Приказать позвать его?
- Нет, - резко рубанул Игорь, словно полоснув мечом в воздухе. – Сам до него пойду. Тем более сын уродился у него. Поздравить надобно.
Двор Свенельда был недалеко от княжеского, и Игорь бывал здесь и раньше. Но почему-то именно сегодня он смотрел на большой двухэтажный терем с покатой крышей так, словно не видел его раньше.
В доме не было привычных сеней[2], а горницы второго этажа нависали над срубом первого, защищая вход от дождя. И именно эта выдвинутая вперед на консолях, украшенная резьбой и росписью галерея, и выдающаяся над ней торцовая часть крыши с резной декорацией, производила более сильное впечатление, чем прижатые к земле сени княжеского дома.