Свенельд вошел в хоромы в след за княгиней. В гриднице были какая-то прислуга и домочадцы.
- Все вон! - громогласно раскатился голос воеводы. - Княгиня желает побыть одна.
Теряясь в догадках и переглядываясь, с немым вопросом на лицах, челядь ринулась к выходы. Через мгновение в воздухе повисла непривычная для гридницы тишина, лишь изредка нарушаемая размеренным мужским дыханием. Вдруг княгиня резко повернулась и, быстро перебирая ногами, подбежала к Свенельду. Положив ему руки на широкие плечи, Ольга, не издавая ни звука, уткнулась лицом в могучую мужскую грудь. Её тело задрожало, и воевода, подумав, что женщина беззвучно плачет, обнял её одной рукой, а другой погладил по голове.
- Не кручинься, княгинюшка, - голос Свенельда был ласковым, успокаивающим, - отомстим за Великого княже. Можешь не сомневаться.
Ольга отпрянула от воеводы и подняла улыбающееся лицо с дерзким взглядом. Обычно фарфоровые щечки разрумянились, и княгиня издала короткий злорадный смешок, который тут же поспешил подавить, словно ей было неловко смеяться в этой ситуации.
- Кому горе, а тебе радость, я погляжу, - ехидно выдавил из себя воевода и посмотрел на княгиню холодными, пронизывающими до самого нутра глазами. - Умер человек; поди, плачут по нему, а тебе и горя нет. Князь, однако, мужем тебе был.
- Каким он мужем был, тебе, воевода, лучше других ведомо, - зло огрызнулась Ольга. - Если бы не ты, то у меня бы всё мхом поросло, за то время, пока мой муженёк забавы правил с хлопцами из дружины, да распутничал с девками сенными.
Свенельд приподнял брови и цокнул языком.
- Для тебя, княгинюшка, не жаль мне ни себя, ни досуга моего, но надобно теперича до Искоростени выдвигаться, - поправляя пояс, сказал он княгине. - Надо бы тело князя забрать, да тризну опосля справить. А ты до моего приезда из хором ни нагой. Асмуд с тобой тута будет. Утром прикажешь, чтобы выкладывали краду[1].
После отъезда Свенельда, Ольга мерила шагами гридницу и размышляла о своей судьбе.
Она испытывала странные чувства. С одной стороны, это была радость и гордость за саму себя - она была матерью нового Великого князя и до его совершеннолетия временным правителем государства. Но, с другой стороны, чувство страха подкатывало к её внутренностям и, сжимая всё до спазма в животе, вызывало в мозгу кошмарные видения – то как её душат сильные мужские руки, то как при ней лишают жизни её единственного сына. В конце концов, она легла в постель и, уткнувшись в подушку, горько заплакала, пока крепкий сон не прогнал своим веянием её восполнено-болезные воображения.
Утром она проснулась от ярко светящего зимнего солнца, озаряющего всю спальню. Ольга потянулась и, улыбнувшись, решила, что это яркое светило знак того, что сам Даждьбог[2] благословляет принятое ею накануне решение…
Через несколько дней Свенельд вернулся из Искоростени. Он не знал, как поведать Ольге о лютой расправе над её мужем. Такая смерть была позорной и бесславной, так как Игорь умер не от меча в бою, как положено воину и правителю.
«Правда сказывали, что древляне дикие. Почто надо было зверство такое творить?! Мало было просто убить?! – думал про себя Свенельд.
Во дворе княжеских хором воевода, увидев выстроенный высокий деревянный прямоугольник для погребального огня, неприятно скривился.
«Скажем люду, что поместили останки князя внутрь кради, - решил он. - А прах опосля захороним в кургане где-нибудь недалече от того места, где его разорвали».
Не успел он подойти к двери, как она отворилась, и он увидел Ольгу, ожидающую его прямо у входа. Женщина смотрела на него вопрошающими глазами.
- Готовься принять сватов, княгинюшка, - без приветствия сразу огорошил её воевода.
Отодвинув сильной рукой женщину в сторону, Свенельд направился к огромному княжескому креслу и по-барски развалился в нём, подперев кулаком щёку.
- Что стоишь, яко Перун[3] пришиб?!
Свенельд несколько раз ударил ладонью по колену, жестом приглашая княгиню присесть. Лицо женщины расплылось в улыбке, и, вопросительно выгнув бровь, Ольга подошла к воеводе. Он, не замедлив, обхватил её за талию и посадил княгиню себе на колени.