- Здеся тебе не Вышгород, великокняжеский терем больше, и люду разного поболее - челядь, домочадцы, слуги. А главное, важных людей не счесть, коих не было в Вышгороде - послы, купцы, князья земель разных, старосты племенные. И за всем тебе усмотреть надо, чтобы жилось им в хоромах наших, как дома у себя.
- Не тревожься, княгиня! Я знаю, что и как делать. Меня этому учили.
Княгиня, ожидавшая услышать тоненький, писклявый голосок, подстать девичьей фигурке, была удивлена, когда её ушей коснулся немного грудной, проникновенный голос с уверенными, стальными нотками.
- Поглядим, - лишь сухо сказала она и махнула рукой, приказывая удалиться.
Маланья поклонилась и медленной, грациозной походкой пошла к выходу. Вдруг её окликнул деспотичный голос.
- Ты кичливость-то[1] поубавь, не забывай, что ты рабыня пленённая.
Девушка повернулась. На её губах играла милая, добродушная улыбка, но янтарные глаза стали тёмными, словно крепкий эль. Ольга дернулась, узнав этот взгляд.
- Но, в отличии, от других, я не просто рабыня. Меня хоть и пленили, но при этом я не перестала быть княжной Древлянской. Но моя земля принадлежит Великому князю Киевскому, как и я принадлежу ему. Так что я своё место знаю, княгиня, - спокойно, без каких-либо эмоций в голосе, произнесла Маланья и подумала, идя к выходу, - «Но ты будешь удивлена, старая карга, когда узнаешь, где оно, моё место».
Стоявший на дверях молодой ратник улыбнулся новой ключнице, явно стараясь ей понравиться.
Как только тяжелая дверь закрылась за Маланьей, княгиня резко поднялась с кресла и неприятно-скрипучим, злым голосом приказала сопроводить её до главного воеводы.
Маланья пришла в свою светёлку. Там её поджидала давняя подруга Параскева, дочь купца греческого, живущего с семьей в Киеве. Они познакомились лет пять назад, когда Маланья с Добрыней впервые приехали в столицу навестить воеводу. Девочки быстро нашли общий язык. Греческий… Им было забавно обсуждать всё и всех, потому что никто их не понимал.
- Ну? – широко раскрыв любопытные глазенки, спросила Паня. – Как старуха тебе?
Маланья неопределенно пожала плечами и, усевшись на кровать рядом с подругой, мечтательно произнесла:
- Да что мне она?! Главное, его буду видеть каждый день.
Параскева, покачав головой, обняла Маланью.
- Малаша, он же старый! В отцы тебе годится! Ну скажи на милость, зачем он тебе?! Молодых тебе что ли мало? Вот хотя бы Добрыня? Глаз с тебя же не сводит.
- Добрыня как брат мне. Когда привезли меня в Новгород, после того, как маму убили, он меня обратно к жизни вернул. Научил улыбаться, смеяться. Да что там?! Научил разговаривать снова с людьми. У него и имя, как у моего покойного брата. Я и люблю его как брата, но не больше. А Свенельд! - голос Маланьи был полон любви и нежности. – Это другое. Я даже не могу объяснить. У меня сердце колотится в груди так, что вот-вот выскочит. Не только когда его вижу, когда только думаю о нём.
- Да старый он для тебя, - снова повторила гречанка.
- Парашка! Я же не варить его собираюсь, - вдруг зло, по-славянски, выкрикнула Маланья. – И если не хочешь говорить про него хорошо, то не говори со мной вообще о нём. Но я знаю, я тоже люба ему. Он всегда смотрит на меня приветливо, разговаривает ласково, подарки разные дарит и всякий раз старается меня то приобнять, то троекратно облобызать[2].
[1] Высокомерие
[2] Поцеловать
ххх
Ольга чувствовала себя одураченной. Нет! Скорее, это было чувство обманутой мужем жены. Она ощущала, как жгучая обида разъедает её сердце. Княгиня шла и подбирала слова, какими она сейчас покроет этого блудника, главного Киевского воеводу.
Она нашла его в тренировочном дворе дружины. Несмотря на свои сорок пять лет, Свенельд по-прежнему выглядел привлекательным и имел великолепное натренированное и крепкое тело. Всё так же уверенно расправленные плечи и горделивая посадка головы. Но с годами его уверенность в себе переросла в некую надменность и самодовольство. В его взгляде сквозила насмешливость, а голос приобрёл нотки снисходительности.