— Людовик, не будь таким злым!
— Да не злой я вовсе. Я просто потерпел фиаско, вот и все. Планы всей моей жизни, долгие семь лет ожиданий и надежд — все это поглотила твоя маленькая трусливая любовь. Но я так и не сообразил тогда, какая она маленькая и дешевая. Значит, ты предлагаешь, чтобы мы потихоньку, украдкой наслаждались нашей любовью. Ну скажи, почему ты, как и твой отец, хочешь иметь сразу все? И чтоб ничего не потерять, и чтоб как можно меньше заплатить? Лучше всего вообще ничего. Нет, Анна, у нас могло быть с тобой все, вся наша жизнь! А то, что ты предлагаешь, пошло оно к чертям собачьим!
Анна стояла, как вкопанная. Такого унижения ей еще переживать не приходилось.
— Ты сейчас, как тот капризный мальчик, что хнычет о том, чего ему нельзя, и отталкивает руки, которые хотят его утешить.
— Ах, утешить! Утешить! Видимо, я никогда не пойму тебя, Анна. Это что, называется утешением, в темноте прокрадываться к тебе после Пьера? Да, это великая любовь, ничего не скажешь. Нет, дорогая, у меня все-таки еще осталась частица гордости.
— Значит, любовь, гордость, честь. Какие слова! Какая поза! А вот я согласилась бы тайком в темноте пробираться к тебе, даже после тысячи жен, если бы знала, что их насильно соединили с тобой. Я бы голая прошла к тебе среди бела дня через всю Францию! И представь себе, моя честь при этом нисколечко не была бы задета. Вот что, мальчик, ступай-ка ты к себе домой и продолжай мечтать. Реальная жизнь не для тебя.
— Да, я, пожалуй, пойду. И больше никогда не побеспокою тебя своей детской любовью. А вот что касается регентства, тут я вполне реалист. Я буду добиваться созыва Генеральных Штатов, и они подтвердят мои права. И ты увидишь, некоторых моих друзей подкупить не удастся.
Твердым шагом он направился к двери и открыл ее.
— Берегись, монсеньор! — бросила она ему вслед. — Однажды пойдя по этой дорожке, помни, никакие теплые воспоминания детства и юности тебе не помогут. За измену милосердия не жди, его не будет!
— Наши теплые воспоминания? Они умерли вместе с твоим отцом. И с этого момента мы враги. И никакого милосердия никто просить и не собирается. И не будет.
Он сдернул с пояса одну из перчаток и бросил к ней. Отскочив от юбки, перчатка упала на пол рядом, у ее ног. Не спуская с него глаз, она наклонилась и подняла этот символ вражды.
— И никакой пощады не жди! — крикнула она в уже закрытую дверь.
Глава 12
— Дрянь! Своенравная, коварная дрянь! — выкрикивал Дюнуа, бегая взад-вперед вокруг длинного стола в зале заседаний замка Блуа, где собрались все союзники Орлеана.
Во главе массивного стола сидел Людовик, закинув ногу на ногу. Подбородок его покоился на ладони, а сам он углубился в процесс очинки пера. По обе стороны от него сидели Эжен и Жорж. Эжен задумчиво грыз ноготь на указательном пальце, а Жорж, понизив голос, беседовал с герцогом Бурбонским. Тот явился сюда, считая, что это последнее оскорбление герцогских прав без ответа оставлено быть не должно. Здесь также присутствовал сухопарый и седой герцог Лотарингский, и кузен Людовика герцог Аленконский. Почтеннейшему собранию добавили веса герцог Майенский и герцог Анжуйский, они тоже прибыли вовремя. И пока все мирно сидели и беседовали, Дюнуа не мог найти в себе сил усидеть на месте. Он обходил стол с одной стороны, останавливался, чтобы пнуть ногой пустое кресло, что-то сказать Людовику, а затем начинал обходить стол с другой стороны, нетерпеливо поглядывая на сидящих мужчин.
— И что, мы будем так все время сидеть и любоваться друг другом? — взорвался он наконец.
Те, кто хорошо знал Дюнуа, только усмехнулись его вспыльчивости. Некоторых, более чопорных, это задело.
— А что вы предлагаете еще? — резко спросил герцог Майенский. — Мы будем созывать Генеральные Штаты, разве этого не достаточно?
— А тем временем Анна будет сидеть рядом со своим братцем, как наседка на яйцах. И чем дольше она будет так сидеть, тем труднее будет потом ее сбросить с этого места.
— Успокойся, Дюнуа, — посоветовал Жорж, — герцог Майенский совершенно прав, — он отвесил почтительный поклон в сторону герцога, который ответил ему соответствующим поклоном. — До созыва Генеральных Штатов мы ничего предпринять не можем.
— Но это займет долгие месяцы, — воскликнул Дюнуа. — А все это время Анна будет пользоваться казной, как своей собственной. В таком случае, можно заранее послать регентству прощальный поцелуй.