— Я его любящая жена, — тихо произнесла Жанна. — А то, что отец сделал меня его женой, за это он ответит перед Богом. И ты, Анна, ты тоже когда-нибудь будешь держать ответ перед Богом за свои деяния.
— Очень хорошо, я отвечу перед Богом, но не перед тобой! Хватит дискуссий на эту тему. Возвращайся в Линьер и оставайся там.
Жанна запахнула свой плащ и встала. Не глядя на Анну, она решительно направилась к двери, настолько решительно, насколько ей позволяли ее больные ноги.
— Я буду говорить с Карлом, — бросила она через плечо.
Анна быстро подошла к ней и, крепко схватив за руку, остановила у двери.
— Ты этого не сделаешь! У меня и без того полно хлопот с этим дураком.
Жанна слушала, не веря своим ушам. Это невероятно, чтобы Анна так бесцеремонно обращалась со своими братом и сестрой. Боже мой, что же такое сделалось с Анной!
— Ты имеешь в виду, что я не могу увидеть моего брата? — спросила она удивленно.
— Я имею в виду, что ты не увидишь Карла!
Они посмотрели друг другу в глаза. Очень тяжелый взгляд. И Анна первая отвела глаза. Она кликнула стражу проводить Жанну к ее экипажу, не оставляя той ни малейшего шанса для непослушания. И Жанна, униженная, поволоклась прочь, чтобы проделать длинный ухабистый путь обратно в Линьер, мучаясь стыдом за грубость Анны и сожалея, что ничего не удалось сделать для Людовика.
Анна удвоила усилия по наблюдению за Карлом, чтобы ни один из друзей Людовика не имел возможности с ним встречаться. Много раз просил ее принять Дюнуа, и в конце концов она была вынуждена уступить.
Она взглянула на него через стол, на крепкую, статную фигуру кузена Людовика и поняла, что ненавидит его. А он стоял перед ней в своей характерной позе, твердо расставив ноги и скрестив руки на груди. Ни следа почтения, которое должно было бы быть оказано фактической правительнице страны, только воинственная враждебность. Он явился сюда не испрашивать милости, его холодные серые глаза обвиняли.
— Ну, так что? — начала она, и обычное в подобных случаях высокомерие, к большому ее удивлению, куда-то улетучилось. Неясная тревога вдруг охватила ее. Конечно, Дюнуа мог разрушить ее планы не больше, чем Жанна. Но перед ним, как и прежде перед сестрой, она чувствовала себя обнаженной. Оба они видели ее мотивы, что были скрыты от других.
— Ну, так что, — повторила она, — для меня не так уж трудно догадаться, по какому поводу ты явился. Из-за своего кузена, конечно.
— Да. Я думаю, что эту комедию давно пора кончать.
Густые черные брови Анны взметнулись в вежливом недоумении.
— Комедию? Может быть, ты мне сейчас разъяснишь, что смешного в предательстве?
Дюнуа совсем невежливо хмыкнул.
— Знаешь что, прибереги эту свою песенку о предательстве для неискушенных ушей, не для меня. Ты сама должна знать, когда это действует, а когда нет. А все очень просто: ты захватила место Людовика, он стал бороться и проиграл. Он не будет сражаться снова: не имеет никакого смысла, особенно если учесть, что король уже более чем совершеннолетний и никакого регентства над ним не требуется.
Он многозначительно улыбнулся, и она покраснела.
— Так вот, отпусти Людовика!
Анна вскочила на ноги вне себя от ярости.
— Это уже слишком. Ты просто обнаглел. Убирайся прочь, и чтобы я никогда тебя больше здесь не видела ни по этому, ни по любому другому поводу.
Она двинулась, чтобы дернуть шнур звонка. У него в запасе было всего несколько секунд, прежде чем войдет стража.
— Значит, я обнаглел? Нет, это ты перешла все границы разумного. Но почему? Он ни разу в жизни не сделал тебе ничего плохого. Он любил тебя, это правда. Любил, и больше ничего. Так почему же? До сих пор не могу понять почему. Да у тебя души не больше, чем у тряпичной куклы. Самая дешевая шлюха в самом грязном квартале Парижа в десять раз благороднее и порядочнее, чем ты. По крайней мере, она хоть что-то дает. А ты… ты только берешь. Ты забрала у него все — его сердце, его жизнь. А теперь ты бросила его на погибель в темницу. Многие годы ты держала его на привязи своей лживой клятвой, ты отобрала у него регентство, ты спровоцировала его на мятеж, и вот теперь он нужен тебе, чтобы издеваться и получать от этого удовольствие. Ты собираешься его убить? Я спрашиваю тебя! Если да, то помни — ни во Франции, ни во всем мире не будет для тебя такого места, где бы я не смог отыскать тебя! Помни! Называй это предательством, если тебе так нравится, если это слово так прилипло к твоему лживому языку!
И Дюнуа вышел, громко хлопнув за собой дверью. Слава Богу, хоть удалось сказать несколько слов правды в лицо этой злобной лицемерке.