Прошло почти два года с момента его заточения в Бурже, и вот однажды утром Людовик не выполз из своей клетки, а остался лежать, скорчившись в неудобной позе. Его тело безжизненно покачнулось туда-сюда, когда Герен попробовал его растолкать. Он крикнул стражников, и они вместе вытащили Людовика наружу. Его худые руки задевали за прутья клетки, а голова громко стукнулась об пол, когда они наконец выволокли его на середину камеры. Они подняли его на топчан, и Герен послал стражника за доктором. Тюремщик был уверен, что Людовик умирает, но поскольку тот был принцем крови, то следовало соблюсти формальности.
Прибыл доктор и сразу же объявил диагноз: смертельная лихорадка. Собственно, иного Герен и не ожидал. Людовику пустили кровь, пока тюремщик писал рапорт и отправлял его экстренным посыльным к Анне, которая требовала еженедельных отчетов и строго предписала: во всех исключительных случаях информировать ее немедленно.
Смертельная лихорадка! Эти слова привели Анну в смятение. Отец бы обрадовался. Герцог Орлеанский, последний в роду, умирает. И скоро Орлеан будет присоединен к короне. Но вместе с герцогом Орлеанским умрет и Людовик, которого она любила и ненавидела и без которого мир для нее станет серым и бесполезным.
И еще будет большой скандал, если он умрет. Причем со всех сторон. Жанна поднимет невероятный крик, конечно, Дюнуа и остальные. Это нагонит слишком большую волну, и Анна может с ней не справиться. Торопясь и нервничая, она послала к Людовику своего личного доктора.
В невероятном напряжении проводила она дни и ночи, все время следя за тем, чтобы Карл и вообще никто в королевстве не подозревал о болезни Людовика. Она готовилась к буре, которая начнется со смертью Людовика. Трижды в день прибывали выбившиеся из сил гонцы из Бурже с подробным описанием состояние здоровья узника.
«Больной безнадежен, — говорилось в посланиях, — фатальный исход неизбежен. Он слишком истощен и слаб, а такую лихорадку и здоровое тело вынести не в состоянии. Ему, конечно, пускают кровь, но это не поможет. Господь вскоре призовет его к себе, это вопрос нескольких дней».
Но у Господа, по-видимому, были насчет Людовика совсем другие планы. И хотя все вокруг продолжали бубнить, что он уже на том свете, сам Людовик увидел слабый свет в конце туннеля и постепенно начал выползать из мрака страшной болезни.
Когда он впервые открыл глаза после жуткого горячечного бреда, то обнаружил, что он уже в другой камере и три доктора удивленно склонились над ним. А вокруг ни Герена, ни железной клетки и — о, невероятная роскошь! — под ним матрац с простыней. Просто невероятно. Он лежал себе тихо, набираясь сил, и все думал, исчезнет ли весь этот комфорт, когда ему станет лучше. Но нет, не исчез. Главным образом потому, что слух о болезни Людовика все же распространился по двору, что привело к одной очень неприятной для Анны встрече с Дюнуа. Она наотрез отказывалась его принять, но он пришел сам, неожиданно, и, понимая, что в его распоряжении считанные минуты, выпалил:
— Если Людовик умрет в своей камере, как собака в конуре, ад наступит на земле, и в этом аду будешь ты! Если он умрет, то немедленно готовься к смерти сама. И на легкую смерть не рассчитывай. Не надейся.
Голос его сорвался, и он выбежал вон, прежде чем она успела что-то сказать в ответ.
Приехала Жанна и набросилась на Анну. Слушая ее, Анна думала о своем отце. Он все время пытался свести Людовика с Жанной, и вот она сейчас так горячо ратует за Людовика. Так почему бы ей самой не поухаживать за ним? Пусть поедет к нему. Он изголодался по человеческому общению, по женской близости и, возможно, примет ее сейчас как жену. И, значит, цель будет достигнута. То, чего так безуспешно добивался отец с помощью подсыпанного в вино порошка и запертых дверей в Линьере.
Анна сама удивилась этим своим мыслям. Боже, до чего черствой и холодной стала она. Бесчувственной. Все это пришло как-то само собой, постепенно. Да раньше ей такое и в голову не могло прийти, пока она не стала регентшей. Но правители и должны быть бессердечными. И поскольку она правит Францией и еще долго собирается этим заниматься, не лучше ли забыть о своей женственности, она здесь только мешает.
Так Жанна, удивленная и благодарная, отправилась в Бурже. Усталая, она отворила дверь, за которой находился Людовик. И хотя это был роскошный дворец по сравнению с прежней его камерой, она осматривала все вокруг с жалостью и ужасом. Людовик с трудом оперся на локоть и во все глаза глядел на нее. Все тело его затрепетало, когда впервые за целую, как ему казалось, вечность он увидел дружеское лицо.