Когда Мария-Луиза широко открывала свой беззубый ротик и издавала крик, Карл тут же ударялся в панику, что ребенок болен. Если же она тихо спала в своей выстланной атласными пеленками резной колыбельке, он немедленно начинал переживать, что ребенок не дышит, что она, не дай Бог, умерла. Чтобы разубедить себя, Карл нежно касался влажной щечки младенца и, чувствуя на своей руке его легкое дыхание, выпрямлялся. Застыв в почти религиозном умилении, он, для выражения своих чувств, тщетно пытался найти нужные эпитеты и рифмы. Искал он их долго, а затем, отчаявшись, отступался, убедившись, что нет в мире слов, с помощью которых возможно описать невероятную чистоту спящего ребенка.
Когда Марии-Луизе исполнилось три года, Карла охватило страстное желание показать ей все свои владения. Он запланировал официальную поездку по провинциям Орлеана с остановками во всех крупных городах, в каждом из которых должна была быть объявлена амнистия всем узникам местной тюрьмы.
Мария от идеи такой поездки в восторг не пришла. И не потому, что любила дочь меньше, чем муж, — она ее обожала. Нежно-розовые щечки, огромные голубые глаза, золотистые кудри, улыбка, от которой можно сойти с ума, — не дитя, а ангелочек. Просто подобного рода процессии устраивали для сыновей, не дочерей. Поэтому все это было для Марии как соль на рану.
Но Карла отговорить не удалось. Поскольку дитя родилось в декабре — то есть для поездок верхом этот месяц не годился — Карл назначил процессию на апрель, в день рождения Марии.
И вот в один из теплых весенних дней по булыжным мостовым Блуа застучали подковы красочной кавалькады. Горожане высыпали на улицы, повысовывались из низких окон своих домов, крестьяне с женами оставили в этот день свои поля, чтобы приветствовать герцога и герцогиню.
Карл ехал на коричневой кобыле с атласной кожей. Он выбрал ее за спокойный нрав, чтобы быть уверенным, что она в этой суматохе вдруг не понесет и не испугает маленькую белую лошадку рядом, на которой восседала верхом Мария-Луиза, заботливо укутанная в бархат. Золотое ее седло имело форму кресла. Ребенок не понимал, да и не мог понять, смысла происходящего, почему так много людей вокруг, почему они все выкрикивают ее имя. Ей попросту было страшно, нижняя губка трогательно отвисла, на глаза навернулись слезы. Мария-Луиза была готова вот-вот расплакаться.
Карл видел это. Он нервно оглядывался по сторонам, часто наклонялся, чтобы погладить ее по головке и немного успокоить. Все время напоминал охране держать возбужденную толпу подальше.
Крестьянки в серых шерстяных костюмах и своих лучших белых чепцах, жены горожан, кто в шерсти, а кто и в бархате (это уж какие у мужа доходы), все они, затаив дыхание, умильно наблюдали за процессией.
— Она испугалась, бедная деточка!
Маленькие надутые губки Марии-Луизы, испуганные округлившиеся глазки превращали ее вдруг из далекой, заоблачной Орлеанской принцессы в маленькое беспомощное дитя, точно такое же, как и их собственные Франсуа и Франсуазы.
Женщины осаживали своих не в меру шумных мужчин:
— Да уймитесь же вы, идиоты! Вы и так напугали бедную крошку своими глупыми выкриками.
Шум постепенно стих. Все, не отрывая глаз, следили, заплачет ли ребенок. Но, подбодренная ласками отца, Мария-Луиза внезапно улыбнулась и помахала ручонкой. При этом она своими пухленькими пальчиками пошевелила так, как ее учили. Это привело толпу в такой восторг, что почти одновременно все радостно засмеялись. Карл чувствовал себя триумфатором.
Процессию составляли сто Орлеанских конных рыцарей, едущих впереди герцога и его дочери. Столько же их замыкало шествие. Они медленно наполнили городскую площадь и остановились перед массивным каменным зданием ратуши. По другую сторону площади мрачно возвышалась тюрьма.
Звеня шпорами и кольчугами, всадники на полном скаку подъехали к ступеням ратуши, а затем выстроились по обе стороны, создав проход, по которому герцог и его дочь должны были подъехать к входу, где их с волнением дожидался городской совет.
Маленькая семилетняя девочка, дочь мэра, наряженная в цвета Орлеана, испуганно прижимала к груди охапку цветов — орлеанские розы и французские лилии. Она должна была в нужный момент преподнести их Марии-Луизе и сказать небольшую речь. Но бедное дитя забыло все слова своего выступления. В смущении она бросила цветы к копытам коня и уткнулась головой в отцовскую мантию. Во всем остальном церемония прошла довольно гладко. Ее кульминацией было вручение Марии-Луизе золотого ключа от тюрьмы, чтобы она могла отпереть ее и выпустить узников.