Но на следующий год, в июне, Карл с благочестивым трепетом смотрел на личико своего новорожденного сына. Голубые глаза Карла затуманили слезы, а горло пересохло от восторга, который был столь велик, что его нельзя было даже выразить.
— Сын мой, Людовик! — шептал он не в силах произнести эти слова вслух.
Он обернулся и посмотрел на постель, где лежала Мария. Он хотел увидеть глаза жены. Вокруг суетилось множество женщин, и она глядела на Карла поверх их голов. А глаза ее не улыбались. Случилось такое чудо, что смеяться тут не пристало.
Это были долгие и трудные роды. Дочь свою она родила пять лет назад, и теперь была уже не столь сильна здоровьем и молода, как прежде. Она корчилась на атласных простынях, стонала сквозь стиснутые зубы, а королевские наблюдатели и все остальные, кто обладал привилегией присутствовать при рождении принца крови, внимательно за ней следили. Она закричала только один раз, когда наконец разродилась младенцем, и это был жуткий крик, крик агонии. Карл, не в силах его слышать, заткнул уши.
Сейчас же, забыв обо всем этом, она тихо лежала на сияющих белизной подушках, а рядом хлопотали повитухи.
Она посмотрела в глаза супруга, и время остановилось.
Это был момент, о котором она мечтала все годы замужества за Карлом. Это был момент, ради которого Мария жила, ради которого родилась на свет. Это был ее день, и день этот был чудесен, никогда и в мечтаниях своих она не осмеливалась его представить. Полностью забыв о своем измученном теле, она единственно была благодарна ему, бесконечно благодарна за то, что оно смогло-таки подарить Карлу его мечту. В течение долгих месяцев беременности, чтобы родить мальчика, она делала все, что только можно себе вообразить. Исполняла сложные и странные ритуалы, морила себя голодом, ела только кислую пищу до тех пор, пока ее рот и горло не высохли и сморщились совершенно. Ничто не было для нее противным, ничто ее не отпугивало. И вот теперь за все свои муки она была вознаграждена восторженным взглядом Карла.
Обряд крещения наконец завершен, будущее младенца августейшей особой определено, и теперь Карл смог снова посмотреть на красное сморщенное личико новорожденного сына и уже в который раз произнести:
— Сын мой, Людовик!
Затем он перевел свой взгляд дальше, туда, где за окнами сиял летний день, на залитые солнцем земли Орлеана, которые теперь не будут потеряны, ибо у него есть сын, он понесет теперь древнейшую фамилию рода герцога Орлеанского.
На те же самые поля и холмы глядел в эту минуту и король Франции, трясясь в большой карете по дороге в Тур.
Кареты — это особый вид пыточного инструмента, ибо большинство дорог страны полгода представляют собой непролазную грязь, а в остальное время — выжженные солнцем колдобины и ухабы. Ни один человек, могущий хоть как-то держаться в седле, не выберет для поездки карету. Но после одного случая король путешествовал в карете. А случилось вот что: в прошлый раз, когда он проезжал по другой орлеанской провинции, откуда-то неожиданно вылетела стрела, пущенная из большого лука (в рост стрелка). К счастью, стрелок этот промахнулся, он убил только коня, однако с тех пор король решил, что путешествие в мягкой карете хотя не столь удобно, зато все-таки там если и ушибешься когда при тряске, то все ж не до смерти.
Был жаркий июньский день, и король в этой душегубке буквально жарился заживо. Он считал все эти поля почти своими, все эти аккуратные зеленые деревушки, что проплывают за окном кареты тоже. Они обязательно перейдут к нему, когда этот старый дурак Карл Орлеанский умрет через несколько лет.
Загорелые до черноты крестьяне, что собрались в небольшие группки по краям своих полей и приветствовали короля, тоже должны были стать его собственностью. Король Людовик уже передвинул границы своих владений на карте, что висела в его кабинете. Теперь придется возвращать назад, забыть про богатые плодородные поля, про хорошо укрепленные города. А все потому, что герцогиня родила сына!
Видя, что король в дурном расположении духа, Оливер ле Дем, его секретарь, задвинулся в угол прыгающей на ухабах кареты настолько, насколько позволила его солидная комплекция. Постоянно растущая полнота сейчас ему сильно досаждала. Пухлое лицо раскраснелось и покрылось капельками пота. Он хотел есть — а есть он хотел всегда — и грустил. Для этого были причины. Дело в том, что сегодня ему исполнилось сорок лет. И вместо того чтобы отмечать это событие в прохладной полутемной гостиной за чаркой доброго вина и со специально откормленным кабаном, с жаренной на вертеле дичью на столе, его круглое короткое тело, как мяч, прыгало от одной стенки кареты к другой, а хозяин смотрел на него так, словно хотел ударить.