— В общем-то я не возражаю. Мне бы только хотелось, чтобы кто-то еще называл меня так.
— Дюнуа, — вздохнул Жорж.
— И Эжен.
Эжена Ангулемского тоже не было к этому времени в живых. Его беспросветная грустная жизнь закончилась. В последние годы Людовик с ним встречался редко, но теперь, когда его не стало, очень скучал по нему. Двое его детей, Маргарита и Франциск, были оставлены под опеку Людовика. Он посещал их, когда мог. Маленькая Маргарита была очень хорошенькой и умненькой девочкой, а Франциск уже тогда был не по годам серьезен, и замашки у него были властные. Но, разумеется, никто не мог предположить, что со временем он станет королем Франции, Франциском I.
— Двое нас осталось на свете, Жорж. Всего двое. А скоро и ты меня покинешь, станешь Папой в Риме.
Жорж задумался на мгновение, а затем решительно покачал головой.
— Не хочу я быть Папой. Не хочу. Я хочу остаться Жоржем д’Амбуазом, который слишком много ест и который толстый… и которому слишком нравится произносить «Ваше Величество», чтобы покинуть тебя.
Они улыбнулись друг другу. Людовик был очень доволен его решением.
— Как это прекрасно, что ты останешься со мной и будешь давать мне свои мудрые советы, в которых я всегда нуждался.
Жорж засмеялся.
— А ты не будешь им следовать, как всегда.
— Жорж, вот прямо сейчас мне нужен твой совет. Я должен увидеть Анну-Марию.
— Да, но как же обычаи?
Людовик прервал его:
— Я знаю обычаи. Но она опять может довести себя до полного изнеможения, а то и болезни. Я знаю, ее горе должно быть столь глубоко, что ей не положено никого видеть, таков обычай. Но я не видел ее со дня смерти Карла, нам надо поговорить.
— Я советую тебе этого не делать.
Людовик улыбнулся:
— Мне бы хотелось услышать совет, где я могу повидаться с ней. Как ты советуешь, пригласить ее сюда, в мой кабинет, или самому незаметно проникнуть в ее покои?
Жорж очень быстро для человека его комплекции подскочил к нему.
— Я советую пригласить ее сюда.
Людовик рассмеялся.
— Полагаю разумным последовать твоему совету.
Жорж бросил на него недовольный взгляд и заспешил к двери. Как только он ушел, с лица Людовика улыбка слетела. Он очень беспокоился за Анну-Марию. Людовик прошел через кабинет к двери, которая через гостиную вела в спальню. Это были его временные апартаменты, которые он занимал здесь как герцог Орлеанский и в которых он будет оставаться до коронации. Потом он переведет весь свой двор в Блуа. С Амбуазом связано слишком много неприятных воспоминаний. В Туре он тоже будет по возможности бывать пореже.
Анна-Мария занимала королевские покои и будет оставаться там до окончания траура. Траур! Очень уж много траура было в ее жизни. Людовик попытался представить ее, как она сейчас выглядит. Снова затянутая в черное, в своей черной комнате с портретом Карла на алтаре, как того предписывает обычай.
Думая свою грустную думу, он тихо пересек гостиную и медленно открыл дверь спальни, но дальше не пошел, а посмотрел в щелочку. Странная фигура стояла и прихорашивалась перед огромным в рост человека зеркалом. Щуплый человечишка утопал в тяжелой, обильно украшенной золотом, королевской горностаевой мантии. И в довершение ко всему копну ярко-рыжих волос увенчивала… драгоценная корона.
Макс Поклен нарядился в одежды короля Франции!
Вначале у Людовика перехватило дыхание. Какая дерзость! А потом, как это всегда бывало, когда дело касалось Макса, его вдруг начал душить смех. Стиснув зубы и стараясь не спугнуть, он наблюдал за Максом, который, полагая, что он один, играл свою роль с такой же элегантностью, как когда-то в Орлеане в ливрее камердинера. Он был величественно грациозен, высокомерно кивая толпе, при этом корона у него съехала набок.
Конечно, это была не большая драгоценная корона Франции. Та слишком тяжела, чтобы ее носить. Она будет водружена на голову Людовика только в момент коронации. Это была диадема гораздо меньшего размера, но считалась королевской короной тоже, и относиться к ней следовало с благоговением. Людовик понимал, что ему следует сейчас ворваться в спальню и наказать Макса… но он не делал этого.
Эта корона бывала и на гораздо худших головах. Более глупых, менее преданных Франции, не таких честных. И Людовик подумал, что Франция была бы счастлива, если бы эту корону всегда носили головы такие, как… голова Макса Поклена.
Он тихо отступил назад и возвратился в кабинет. Здесь он изобразил громкую беседу с воображаемым Жоржем, а затем направился в спальню. Когда он вошел, мантии и след простыл, корона снова покоилась в своей обитой бархатом шкатулке. Макс, ни жив ни мертв, возился с металлической ручкой большого резного комода.