— Вы поранили себя, — нежно произнес де Морнак. Затем он пересек комнату и, прежде чем Мария смогла что-то подумать, взял ее за руку. — А вот это очень серьезно.
Он изучал кончик ее пальца, где уже набухла новая маленькая капелька крови, с таким озабоченным видом, как будто это была смертельная рана. Затем, заглянув ей в лицо, де Морнак поднес палец к губам, и она почувствовала на нем его язык.
Мария находилась одновременно в плену, по крайней мере, пяти чувств. Во-первых, она не могла поверить в реальность происходящего. Это невероятно, этого просто не может быть! Во-вторых, ее охватил ужас — а вдруг сейчас кто-нибудь войдет и увидит его в ее комнате, да еще ее рука у его губ! Где же все эти служанки? Бланш имеет привычку входить без стука. К тому же Мария оцепенела — он так близко и такой большой. Она была восхищена — ей захотелось, чтобы все это продолжалось вечно. И наконец, она чувствовала что-то еще, что-то совершенно новое и необычное, чему названия она не знала, ибо прежде такого никогда не испытывала.
И тут сработал страх. Она вырвала свою руку и, сжав в кулачок, подперла ею подбородок, словно хотела обороняться от него. Но он не пытался вернуть ее руку себе. Он вообще не делал никаких движений, а только смотрел на нее. Тут она вспомнила о том, что в пораненный палец может попасть грязь. Она опустила руку и, отставив ее в сторону, застыла в этой нелепой, неудобной позе.
И голос ее, когда она заговорила, как-то неприятно дрожал.
— Если у вас важное сообщение, почему вы не послали кого-нибудь, чтобы испросить деловую встречу?
— Потому, — спокойно ответил он, — что я не искал никакой деловой встречи с вами. Я просто хотел увидеться… наедине.
«Ну что ж, — подумала она, — я могу себя поздравить. Сама во всем виновата. Этот ужасный человек знает себе цену. Знает, что привлекателен, что для нашей семьи бесценен. Вот и пользуется этим».
Она прикидывала в уме, как ей лучше поступить. Осыпать его упреками, выгнать за дверь, не смещая, разумеется, с должности.
— Право, не знаю, что за странная идея пришла вам в голову оскорбить меня подобным образом, — в свою речь она пыталась вложить как можно больше достоинства, и это ей удалось. — Но, если вы сейчас же, немедленно покинете комнату, я попытаюсь забыть все происшедшее и простить вам эту вашу оплошность. Не будете ли вы так любезны оставить меня?
Она сделала попытку резко повернуться к нему спиной, но одежда, набросанная вокруг, не дала ей возможности сделать этот жест с подобающим достоинством. Поэтому она осталась стоять неподвижно, глядя на него.
— Разумеется, я уйду, раз вы того желаете. Но у меня не было никаких намерений вас оскорбить, — он говорил серьезно, но в глубине глаз теплилась ирония. — Могу я объяснить вам свое странное поведение?
Оцепенение у Марии уже прошло, и она кивнула в знак согласия, потому что очень хотела услышать его объяснения.
Он стоял перед ней, спрятав руки за спину, словно хотел их убрать подальше от соблазна.
— Все очень просто и, мне кажется, не так уж плохо. Я просто подумал — вы так одиноки, я тоже одинок. И кому будет от этого вред, если мы проведем вместе вечер-другой. Ведь порой вы ясно давали понять, что мое присутствие весьма для вас приятно.
Ей вдруг не хватило воздуха, она пыталась набрать его побольше и застыла так, с полуоткрытым ртом.
Боже, я и не думала, что он будет столь откровенным. Да разве возможно вот так прямо об этом говорить?! Нет, пути назад не существует. Его нужно изгнать.
А он продолжал, не обращая внимания на молнии в ее глазах:
— Я восхищался вашей осторожностью и сдержанностью, какую вы проявляли в присутствии своей семьи и гостей. Но… сегодня вечером — я это знаю точно — вы совсем одна, и я пришел к вам очень осторожно. Ни одна душа не ведает, что я здесь, у вас. Хотя, — он лукаво сощурил глаза, — если бы даже нас и застали вместе, это ни для кого не было бы сюрпризом, ибо всей Франции известно, что мы давние любовники.
Неужели это действительно так?
Этот вопрос заставил ее посмотреть ему в глаза, как будто там можно было найти ответ. Она вглядывалась в его коричневатые зрачки и видела в каждом из них, точно в маленьком зеркальце, отражение своего белого испуганного лица. Она смотрела, а он за это время каким-то образом передвинулся ближе (хотя не делал никаких движений) и стоял теперь, почти ее касаясь. Она чувствовала его близость, и все существо ее трепетало от тревожного предчувствия чего-то сладостного и желанного.
Карл! Она ринулась куда-то прочь, сама не зная куда, запуталась в белой материи у ног и, наверное бы, упала, если бы де Морнак не подхватил ее. Он поднял ее легко, как ребенок поднимает куклу, и, прижав к себе, застыл.