Она встала и, надев тяжелый халат, вышла в гостиную. Подошла к окну, где они с Марией-Луизой обычно рукодельничали. Дочь занималась вышиванием и сегодня, тут же рядом лежала начатая работа. Мария подняла ее и, разглаживая швы, отчетливо услышала голос дочери, ее щебечущий милый голосок:
— Пьер… Пьер…
Вся жизнь для нее была заключена в Пьере. Мария бросила платье на пол и, закрыв глаза руками, рухнула в кресло. Раскачиваясь из стороны в сторону, слабо постанывая, она пыталась унять свою боль.
Она так была погружена в свое горе, что не услышала, как открылась и закрылась дверь. Не услышала она и шагов по комнате. Присутствие де Морнака выдали его руки. Он нежно повернул ее к себе и теперь твердо держал перед собой. Вначале она, конечно, испуганно пыталась освободиться, но он молча крепко держал ее и ничего не говорил. Ей вдруг стало покойно, как будто Господь неожиданно послал избавление. Забыв о гордости, Мария по-детски уткнулась лицом в его грудь и затряслась от рыданий.
Немного погодя, когда поток слез у нее иссяк, де Морнак поднял Марию, как это делал уже прежде, и понес к постели. Он положил ее, но она захотела сесть и начала отталкивать его руками. Он улыбнулся, глядя на ее героические усилия, и заговорил тихим, умиротворяющим голосом:
— Прошу вас, успокойтесь. Я пришел только потому, что хочу вам помочь. Лежите, прошу вас. И лежа, расскажите, что произошло. А затем вы заснете.
Нежно пригнул он ее голову к подушке, и она была рада, что у нее нет сил ему сопротивляться. Он присел на кровать, рядом с ней и взял ее руку, массируя ладонь своим большим пальцем. И она описала ему весь ужас, который пришлось ей пережить в Туре, а он спокойно и внимательно слушал. После этого ей стало легче, намного легче.
— Что касается Пьера, то это все не стоит внимания, тем более переживаний, — сказал он задумчиво. — Хотя я понимаю, как ранит вас его черная неблагодарность. Но он туп и ограничен. Мария-Луиза мало что потеряла. Появится кто-нибудь еще, они сходят в лес, поиграют там — и все. Она его забудет. Какое-то время попереживает, конечно, но зато потом будет рада, что так все случилось. Вот увидите.
Марии очень хотелось, чтобы так все и произошло, но у нее были сомнения.
Де Морнак продолжал, теперь уже грустно:
— С Людовиком проблема более серьезная. Он доставит вам много хлопот. Он мальчик упрямый и, потеряв Анну, придет в бешенство. Но самое плохое в этом деле — его помолвка с Жанной.
Мария дернулась и зарыдала.
— Он не может на ней жениться. Он не сделает этого!
Де Морнак пожал плечами.
— Не стоит раньше времени волноваться. Все это еще в далеком будущем. Чтобы тем или иным способом увильнуть от этой неприятной обязанности, у Людовика в запасе есть еще три года. А за это время, милая моя, многое может случиться. Не надо так изводить себя. Например, может умереть король, или вдруг умрет дофин. Катастрофа, которая случится через три года, — это еще не катастрофа. Совсем не катастрофа.
Де Морнак рассмеялся в темноте, и Мария тоже невольно улыбнулась, так ей вдруг стало хорошо. А как он назвал ее — «милая моя», как будто между ними давно уже все ясно, и как волшебно звучат эти слова, когда он произносит их своим ровным, глубоким гасконским выговором.
Как хорошо быть не одной, хорошо, когда с тобой рядом надежный, преданный мужчина. Слишком долго она была одна, слишком… и мало, кто знает, что во всей Франции не сыскать женщины, так трудно переносящей одиночество, как она. Мария была благодарна де Морнаку за тот относительный мир, что он принес в ее исстрадавшуюся душу, и она не сопротивлялась — хотя у нее перехватило дыхание — когда он прилег рядом и крепко ее обнял. Она уже была готова его оттолкнуть — так, по крайней мере, ей казалось — но он не делал никаких попыток овладеть ею. Он только прижал ее к себе и тихо продолжил:
— Король совсем не глуп. Он никогда не будет хватать то, чего не сможет прожевать. Это надо понимать. Сейчас ничего сделать нельзя — бумаги вы подписали. Но позднее всегда можно заявить, что вас вынудили к этому угрозами…
— Что есть сущая правда!
— Да. Помощи от Бурбонов нам ждать не приходится, но позднее, возможно, появятся герцоги, которые разделят с нами это оскорбление. Не остается ничего, как ждать, и ваша самая тяжелая миссия — объяснить все это Людовику. Он, разумеется, захочет сражаться против всего мира.
Де Морнак засмеялся снова. Она могла почувствовать этот смех по его рукам под ее головой. В отчаянии Марии было, по крайней мере, одно преимущество — разум ее как будто умер и не изводил ее сейчас, пока она лежала в его объятиях.