А де Морнак продолжал говорить. Под звучание его ровного голоса она погрузилась в глубокий сон. И до нее доходили только обрывки его фраз:
— Мария-Луиза забудет… можно отправить в Англию… когда-нибудь будет рада… Людовик отважно ринется… но три года… многое может измениться за эти три года…
Долго ли она проспала, Мария не знала. Когда она проснулась в темноте, первым ее импульсом было проверить, здесь ли он. Облегченно расслабилась она на подушке — де Морнак был здесь и тоже спал. Он по-прежнему обнимал ее, прижавшись лицом вплотную к ее лицу, во мраке спальни она смутно различала его черты. Мария чувствовала его ровное дыхание и теплоту тела, которое слегка двигалось в такт дыханию. Ей стало так спокойно, как никогда прежде не было, и Мария вдруг осознала простую и непреложную истину — ей нужен он, она не может без него. Этот покой, охвативший ее, был не менее осязаем, чем его руки. Просто покой — это хорошо, но ей хотелось большего. Тела их соприкасались, и она сделала легкое движение, надеясь этим его разбудить. Обняв за шею, она прильнула к его губам, и желание разбудило его. Де Морнак нежно прошептал ее имя прямо в полуоткрытый рот Марии…
Спокойствие, переданное ей де Морнаком, помогло и во время бурной сцены объяснения с Людовиком. Как и предсказывал де Морнак, он был готов сражаться один против всего мира. Анна обещана ему. Она собиралась выйти за него замуж. У них были планы на будущее. Ему ее обещали, и он требует, чтобы обещание это было выполнено. То, что ему предлагают взамен, смехотворно и оскорбительно! Это нужно сообщить королю, и немедленно. Если король, чтобы выполнить свою волю, пошлет в Блуа войска, то пусть посылает. Их здесь встретят. Если Людовик при этом погибнет, а Блуа сравняют в землей, то в этом тоже нет ничего страшного. Это все равно лучше, чем смиренно принять омерзительную Жанну.
Мария смотрела на сына, слушала его и понимала: мальчик он еще, совсем мальчик. Да что значит вся эта его решимость! Никто ее в расчет не примет. Когда Людовик услышал, что мать уже подписала все бумаги, он остолбенело уставился на нее.
— Ты позволила королю сделать это со мной? Без всякого сопротивления? — его голос срывался на крик. Он не мог поверить, что это сделала его обожаемая матушка.
— Людовик, у меня не было иного выхода! — Мария была готова заплакать. Она не осуждала его гнев, но было больно видеть, как он ее сейчас ненавидит. — Ну отказалась бы я, а что дальше? Нас бы немедленно разъединили. Тебя отправили бы в тюрьму, а Орлеанские земли конфисковали в пользу короны.
Людовик горячо прервал ее:
— Лучше бы мне быть в тюрьме. Я скорее умру, чем женюсь на этой горбатой!
Она поспешно повторила слова де Морнака:
— Но у нас в запасе еще три года. Может быть, удастся выкрутиться. За это время вполне могут умереть король, дофин или оба вместе. Мы все можем умереть за это время! Катастрофа, которая случится через три года, — это еще не катастрофа.
Но Людовик это не успокоило. Слишком больно ему было сейчас, чтобы воспринимать какие-либо разумные доводы. В конце концов, это касается его, а не ее. Она может себе позволить быть спокойной.
— Он никогда не умрет, потому что он дьявол. И дофин тоже не умрет. Я знаю. Ничего не изменится. Нам придется примириться со злом. Бороться надо сейчас! Сейчас! Немедленно!
Как могла, она пыталась его разубедить.
— Очень и очень сожалею, Людовик, но я была вынуждена сделать то, что сделала. Когда станешь взрослее, ты увидишь — это был единственный выход.
— Ты думаешь, что, став старше, я стану трусливее! — вскричал он, с упреком глядя в ее глаза.
Мария чувствовала себя несчастной. В Людовике боролись сейчас мальчик и мужчина, но это был еще не настоящий мужчина, способный отвечать за свои поступки. За него должна была сделать все это она. Надо быть благоразумной. На зрелость решений Людовику надеяться нечего. Сейчас он способен только развязать открытую войну с королем, заведомо безнадежную. Она закончится либо его смертью, либо, в лучшем случае, пожизненным заключением.
В ушах Марии звучали слова де Морнака:
— Три года — это слишком долго. Все может случиться!
И она старалась не слушать яростные крики Людовика.
— Уходи! Я ненавижу тебя! Уходи!
Она отправилась в покои Марии-Луизы. Пьер прислал записку, что приедет, и Мария-Луиза одевалась для этой встречи. Он прибывал, чтобы объяснить, почему они не могут пожениться. В общем, он собирался сказать то, что ей уже было известно.