Небольшая часовня была переполнена. Затаив дыхание, следили придворные за несчастным существом, с одним плечом выше другого, с горбом, поднимавшимся почти вровень с головой. Когда она двигалась к алтарю, то одну ногу тащила за собой. Марию обуял такой ужас, что она с трудом удерживалась на ногах. Ей показалось, что сейчас она впервые поняла, о чем шла прежде речь. Только сейчас до нее окончательно дошел весь ужас происходящего. При взгляде на эту жуткую картину боль и запоздалое раскаяние, как молнией, пронзили ее. Людовик был прав. А все остальные не правы. Людовик понимал это лучше всех. «Да пусть бы он лучше был сейчас мертв, — думала Мария, — пусть бы лучше все мы были мертвы, а Блуа сравнен с землей, чем терпеть такой позор и унижение. Этот плевок в лицо соскоблить, стереть не удастся. Никогда. Подумать только, стоять здесь, перед лицом Бога, на виду у всех людей и участвовать в осуществлении этого дьявольского замысла короля». Мария называла это благоразумием, но у Людовика было другое слово для обозначения подобного поведения — трусость.
Она встала коленями на молитвенную скамеечку и закрыла лицо руками.
Среди гостей выделялась своими нарядами семья герцога Бурбонского, а в центре стоял сам герцог. Он был подавлен. Пытался убедить себя, что все хорошо, что все в порядке, но безуспешно. Бурбон слышал слова епископа, происходящее делало его членом королевской семьи. С презрением глядел он в спину Пьера и сожалел, что их так легко купили. Он поглядел на Марию, примостившуюся на коленях, рядом с этой горевавшей женщиной он чувствовал себя лучше, чем с радостно ликующим своим семейством.
Мария-Луиза не пришла вовсе, но два младших кузена Людовика, Эжен де Ангулем и Дюнуа, присутствовали. Эжен угрюмо следил за происходящим, а сам думал, что скоро и ему придется против воли встать у алтаря с Луизой Савойской, в то время как та, которую он любит, Мария Бургундская, стала женой Максимилиана, императора Священной Римской империи.
Дюнуа злился на себя и ничего с этим не мог поделать. Рядом с Дюнуа сидел еще один друг Людовика, Жорж де Амбуаз, и тоже очень злой. Но он говорил себе, что ничего, наступит когда-нибудь день, их день, и тогда они, не такие уж беспомощные, как сейчас, возьмут свое, скажут веское слово.
Церемония была почти закончена, ее участники устали сдерживать себя. Какого они мнения по поводу этого бессердечного действа — увидеть было не сложно. Вопреки инструкциям короля, двое из четверых плакали. Жанна открыто рыдала, а Анна тихо хлюпала в платочек. Людовик, не скрывая своего отчаяния, трепетал, как натянутая струна. О чем думал Пьер, сказать было трудно. Вряд ли он вспоминал Марию-Луизу. Он стоял и широко улыбался глупой, бессмысленной улыбкой.
Глава 5
Возвратившись после венчания в Блуа, Людовик поразил всех своей веселостью. Удивление близких его забавляло — они ведь просто не знают его секретного плана войны с королем. Когда-нибудь и они узнают, что его покорность в этих обстоятельствах была лишь тактическим ходом. Анна знает это, и она воюет на его стороне.
Людовик написал длинное письмо Папе, в котором ясно и недвусмысленно высказал свое мнение о бракосочетании, к которому был принужден. В конце письма он просил Папу аннулировать этот брак. Ему было хорошо известно, что Папа, будучи в дружественных отношениях с королем, пальцем о палец не ударит, чтобы помочь Людовику. Мало того, он немедленно передаст королю копию этого письма. Но Людовик считал, раз его просьба будет зафиксирована на бумаге, в будущем это подготовит почву для более решительных действий. В Рим с письмом отправился Дюнуа, а Людовик начал ждать весны. Будущей весной он надеялся на избавление, свое и Анны.
А тем временем Бургундия вновь подняла мятеж. К ней присоединилась Бретань и многие другие герцогства, несогласные с ущемлением своих прав королем. На зиму объявили перемирие, а с наступлением весны противостояние должно было возобновиться. Королю все труднее и труднее удавалось удерживать абсолютную власть. Существует предел, за которым любой правитель оказывается тираном. А король, какими бы доводами о благе Франции он ни прикрывался, давно перешел все границы, насаждая повсюду свои жестокие сумасбродные законы.
Выступление против короля поддержали крестьяне. Когда королевские поборы увеличились во много раз, когда солдаты короля, объезжая крестьянские хозяйства, начали требовать больше, чем обычно, и скота, и зерна, когда за проезд по любой дороге, по любому мосту надо было платить пошлину (причем с каждого мешка зерна, с каждой скотины или птицы, которых крестьянин вез в город на базар), когда все это вошло в норму, возмущенные крестьяне поняли, что единственная цель короля — уморить их голодом.