От своего нового камердинера, Поля Каппоретти, Людовик в восторге не был, хотя лучшего слуги у него никогда не было. Но, находясь с ним в одной комнате, Людовик все время чувствовал его присутствие. Куда бы он ни повернул голову, его взгляд неизменно наталкивался на грустные глаза слуги.
И, самое главное, этот человек много говорил, даже слишком. Главной темой его разговоров были женщины. О чем бы ни шла речь, касалось ли это костюма, который наденет Людовик, или его прически, не важно — все в конце концов сводилось к женщинам. И не то чтобы женщины Людовика совсем не интересовали, этого сказать было нельзя. Как раз наоборот. И поговорить о них он был не прочь, например, с Дюнуа, Эженом и даже с Жоржем, хотя священник Жорж не мог похвастаться обилием опыта. Но то, как говорил об этом Поль, почему-то было Людовику неприятно. Это даже было трудно объяснить, ведь Поль никогда не использовал грубых выражений и не вдавался в интимные подробности, но его тихий, вкрадчивый, какой-то маслянистый голос всегда создавал невероятно вязкую чувственную атмосферу. Рассказ его развивался в соответствии с правилами классической драматургии — вначале завязка, затем развитие сюжета и наконец в кульминационный момент он всегда делал паузу, давая время разыграться воображению Людовика.
Тот слушал его, испытывая какое-то странное беспокойство, но эти рассказы помимо воли захватывали его, видимо, потому, что он был молод, имел горячую кровь, а на дворе благоухала весна.
Поль, похоже, считал, что жизнь Людовика тоже изобилует любовными приключениями. Во всяком случае, он всегда намекал на это. Подавая Людовику камзол или расправляя складки на рукавах его костюма, он никогда не забывал вздохнуть по поводу того, как счастлива будет та дама, которая проведет эту ночь в объятиях герцога Орлеанского. Когда же Людовик смеясь говорил, что сейчас у него таких счастливых дам вроде нет, Поль улыбался, но с легким скептицизмом в глазах. Эта твердая вера слуги в его несуществующие любовные приключения одновременно раздражала и льстила Людовику, ибо всякому мужчине приятно считаться опытным на любовном поприще.
Хотя Людовик и был женат, но хранить верность супруге вовсе не намеревался, даже если бы это действительно была его жена. Изменить Жанне (если представится такая возможность) — что же здесь плохого. А возможности у герцога были, и немалые. С ним флиртовали красивые дамы из свиты королевы, открыто намекая на более интимное продолжение флирта. Дома тоже в окружении его матери было немало привлекательных молодых женщин, их взгляды, когда они смотрели на Людовика, говорили о многом. Но, как бы соблазнительны они ни были, связываться с какой-либо из придворных дам Людовик опасался. Это было слишком близко к Анне, она могла узнать. Людовик не хотел, чтобы она страдала. Кроме того, подобная связь могла осложнить его развод. Не лучше ли удовлетворять свои потребности с миловидными девушками в гостиницах, они готовы ко всем услугам, или с сочными городскими дамами. Их можно щедро одарить и быстро забыть. Никаких сложностей.
Но даже и такие необязательные любовные интрижки (если их можно так назвать) в практике Людовика были нечастыми. Он желал, желал постоянно. Но желал только Анну, ее одну. С трудом склонялся он к замене ее какой-либо другой женщиной. Поэтому ему до смерти надоело слушать бесконечные истории Поля. Про себя он уже решил, что в Италию он его с собой не возьмет, найдет какой-нибудь предлог. Но все решилось гораздо раньше, когда камердинер однажды утром зашел слишком далеко в своих словах.
Он ловко брил Людовика длинной обоюдоострой сверкающей бритвой из испанской стали. При каждом движении его руки под хлопьями белоснежной пены появлялась дорожка смуглой кожи, похожая на тропинку, протоптанную в снегу. Людовик сидел, откинувшись на спинку кресла, и старался не слушать. Он благодарил Бога за то, что через несколько недель избавится от этого типа. Сегодня он собирался поговорить с Гревином, ведающим всеми слугами в замке, чтобы тот подобрал ему подходящего слугу для поездки на юг. Трудно было с этим Полем. С одной стороны, он хорош по многим причинам, но с другой стороны, терпеть его рядом сил уже не было. Даже когда он не работал языком, говорили его коричневые бархатные глаза. Гревин пристроит к нему кого-нибудь, например, старика д’Арманьяка. Тот глухой, и ему будет все равно.