Все это было возмутительно, особенно тон. Ну что, начинать войну? Открытую войну с королем? Значит, герцогу Орлеанскому приказано идти и переспать с горбатым чудовищем, а после поблагодарить за оказанную милость. Но, видит Бог, не скоро король дождется, чтобы этот герцог начал плясать под его паршивую дудочку.
Людовик поднимался к себе, перепрыгивая через три ступеньки. В своей комнате перед шкафом он засомневался как одеться. Поехать в чем был, в охотничьем костюме? Показать всем, и супруге, и ее семье, как он ценит ту честь, что они ему оказали? Или тщательно нарядиться, как подобает герцогу Орлеанскому, подчеркнув тем самым, что он не нищий и в подачках не нуждается? Людовик постоял с минуту в центре комнаты, затем быстро переоделся, выбрав второй вариант.
Дюнуа — а он присутствовал при сборах — решил сопровождать его, хотя бы часть пути. И они вместе пересекли королевскую провинцию Бери по направлению к Линьеру.
Они ехали рядом на некотором расстоянии от сопровождающих и обсуждали предстоящий визит Людовика к Жанне.
— Как долго ты собираешься оставаться в Линьере? — спросил Дюнуа.
— Самое большее сутки день и ночь.
— День и ночь, — эхом отозвался Дюнуа. — И что ты собираешься там делать, Людовик?
— Конечно, для себя я потребую отдельную комнату. Ни за что не соглашусь спать в одной комнате с этим существом.
— Да, конечно, — озабоченно согласился Дюнуа. — Но ведь король приказал тебе переспать с ней?
— Я посмотрю, как будут развиваться события. Если надо, я могу переночевать и в конюшне.
— Пожалуй, я поеду с тобой, Людовик. Возможно, тебе потребуется моя помощь.
— Нет. Меня могут арестовать и бросить в тюрьму, а ты в это время должен быть в безопасности, чтобы в случае чего послать протест Папе и потребовать созыва Генеральных Штатов.
— Ты думаешь, он осмелится тебя арестовать?
— Не знаю. Но если он это сделает…
— Я немедленно соберу армию и выступлю против него.
— Только в крайнем случае. Если мой арест вызовет протест герцогов и они потребуют созыва Генеральных Штатов, чтобы те восстановили их права, то те несколько месяцев, что я проведу в тюрьме, будут потрачены не зря.
Нынешние французские бароны имели все основания упрекнуть своих отцов. Во время последней войны, в патриотическом порыве, те, не думая о себе, а только об отечестве, распустили Генеральные Штаты и добровольно отказались в пользу короны от своего права собирать налоги. Находясь между жизнью и смертью, они были слишком заняты, чтобы заниматься таким делом, как сбор налогов, и король, которому они полностью доверяли, мог собирать налоги более эффективно, а также устанавливать новые законы. Когда же отгремело и затихло последнее эхо войны, были розданы последние награды и произнесены последние пламенные речи, король (теперь уже новый король, которому никто не доверял) отказался вернуть им их права.
Налоги остались в его руках, с ним была и огромная армия, созданная на эти налоги. Он больше не позволил созывать Генеральные Штаты, которые по закону должны были собираться ежегодно. Он принял новые законы, которые были направлены против герцогов.
Вот как получилось. Думая только о победе в жестокой войне, отцы подписали смертный приговор своим Генеральным Штатам, не оставив сыновьям никакого оружия в борьбе против тирана-короля.
Главной мечтой Людовика было созвать Генеральные Штаты. И если эта несправедливость по отношению к нему окажется в центре внимания большинства герцогов и они вынудят короля возобновить работу Генеральных Штатов, тогда Людовик готов пойти на любые лишения.
Друзья остановились на развилке дорог, чтобы окончательно договориться. Дюнуа возвращается в Блуа и ждет там. Если завтра вечером Людовик не прибудет домой (в крайнем случае рано утром следующего дня) и если от него не будет никаких известий (а Людовик обязательно попытается отправить Макса с посланием), Дюнуа начинает объезжать герцогов и призывать их к восстановлению Генеральных Штатов.
С тем они и расстались. Дюнуа помахал кузену и пустил своего коня по дороге назад, а Людовик пригнулся и поскакал галопом дальше. Спутники едва за ним поспевали. Ветер трепал белые перья на его шляпе, и вся кавалькада являла собой яркое, красочное пятно на этой пустынной дороге. Людовик вовсе не горел желанием поскорее увидеть Жанну, он только хотел доказать миру (а этим миром был для него сейчас король), что герцог Орлеанский не распростерся перед ним, раболепно подняв вверх лапки, он просто ждет своего часа, и этот час придет, этот час приближается. Он становится все ближе и ближе, с каждым шагом его доброго коня.