Ей было семнадцать, и, хотя каждый мужчина, с кем она общалась, желал ее, Беатриче была не замужем и девственницей. Мало того, ее твердым желанием было до конца своих дней остаться в этих двух состояниях. Ее имя очень богатой дамы значилось среди самых знатных имен Флоренции, так что замужество мало что ей давало, кроме, пожалуй, любви и детей. Но детей она не любила, хотя и скрывала это, а в любви не видела смысла. К тому же мужчины такие все неуклюжие и грубые. Но, разумеется, она внимательно следила за тем, чтобы они не прочитали ее мысли, ибо, если бы выяснилось, что она холодна и расчетлива, восхищение их немедленно бы исчезло, а вот этого она вынести не могла. Восхищение мужчин было ее ежедневной пищей. Она улыбалась своей милой невинной улыбкой, прерывисто дышала, иногда краснела, чтобы показать, что под холодной белой кожей у нее течет горячая красная кровь. Каждому мужчине она давала понять, что ее нужно разбудить, пробудить ее чувства. Кто-то должен это сделать, сделать умело и осторожно. Глаза ее спрашивали каждого, просили. Удивленно и полуиспуганно они как бы вопрошали — а не ты ли тот самый мужчина? И почти каждый был уверен, что это именно он.
Такая красота не могла пройти мимо глаз Людовика, хотя на его вкус она была какой-то неживой. Беатриче смотрела на мужчин, но большинство из них вообще не видела, она использовала их в качестве зеркала. Сейчас же, критически оглядывая Людовика, она получала удовольствие. Он действительно был хорош в своем алом костюме. Они только что закончили танец и теперь сидели и отдыхали.
Она решила даже заказать себе такой же костюм для верховой езды, с фамильным гербом на плече, как раз там, где у него золотой дикобраз. Но тут же передумала — это будет явным подражательством. Затем ей пришло в голову, а не вышить ли на обоих плечах свое имя. Подумав немного, она прикинула, как смотрелись бы на ней черные бархатные рейтузы, что так подчеркивают стройность его сильных ног. Тут она внезапно остановилась в своих мыслях, и в ее глазах появилась такая печаль, что Людовику немедленно захотелось ее утешить.
Великой грустью и великой тайной всей ее жизни (а она тщательно скрывала это от окружающих) были ее ноги. Они были кривые, и очень. Это единственное темное пятно на всей ее безупречной красоте, но зато какое. И хотя она никогда не решалась самой себе признаться в этом, но именно ноги удерживали ее и от любви, и от замужества. Сознание того, что какой-нибудь мужчина увидит ее несовершенные ноги, было для нее невыносимым. Это кошмар! Нет, она не будет носить облегающие рейтузы, даже с широкой юбкой поверх их.
— Что с вами? — пробормотал Людовик. — Вы выглядите такой грустной.
Она улыбнулась ему своей ослепительной улыбкой. «Улыбка, конечно, хороша, — подумал Людовик, — но вся ее изысканная красота как-то не трогает, точно красота ребенка».
— Я только подумала о моей бедной камеристке Катрин. Вы знаете, ваш человек сделал ее такой несчастной.
— Мой человек! — удивился Людовик. — И что сотворил Макс на этот раз?
— У него есть новые «модные куколки» из Парижа. По-моему, она сказала, что они уже у него или только скоро прибудут. Не знаю. Он не хочет их ей показать. Ну разве это не ужасно с его стороны? — она снисходительно улыбнулась, подчеркивая, как близки ей заботы какой-то ничтожной камеристки.
Что такое «модные куколки», Людовик знал, но что они есть у Макса, понятия не имел. Он покачал головой и улыбнулся.
— Мой Макс свихнулся на одежде. В этом смысле он немного тронутый. Но я велю, чтобы он показал этих куколок вашей Катрин.
— Хотелось бы, чтобы он не разочаровывал ее старыми, — Беатриче нежно коснулась его руки. — Скажите ему, что это должны быть только новые, те, что недавно прибыли из Парижа.
— Хорошо, посмотрю их, — пообещал Людовик.
Она взглянула ему в глаза. Сейчас должна была разыграться ее коронная сцена. «Не ты ли, — спрашивали ее наивные испуганные глаза, — тот самый, которого я жду? Тот единственный? Не ты ли наконец явился ко мне?» Затем она, часто дыша, прикрыла веки, и краска послушно выступила на ее щеках.
Это была отличная работа, но не для Людовика. Он уже повидал виды, а Милан прибавил ему в этом печального опыта. Он быстро уловил неестественность ее поведения, все эти позы, заученность движений и прочие ухищрения. Холодная маленькая негодяйка, ей нравится так забавляться.
Открыв глаза, она увидела, что он с улыбкой разглядывает ее, и в его глазах была скорее ирония, чем восхищение. Она выпрямилась и встала, как бы поборов свои эмоции. Людовик поднялся тоже.