Людовик ему твердо заявил:
— Я обещал тебе, что ты умрешь во Франции и на коне. Но не имел в виду, что это произойдет так скоро. Оставайся в постели и не вставай до моего возвращения.
Если бы Дюнуа послушался, ему бы пришлось пролежать в постели больше двух месяцев. Именно столько времени отсутствовал Людовик. Вернулся он очень расстроенный. Кардинал был очень болен, и Людовику так и не удалось с ним повидаться. А затем тот умер.
Людовику не терпелось поехать в Амбуаз, увидеть Анну, но он твердо повернул своего коня на север и направился в Руан. Нужна была неделя, даже больше, чтобы добраться туда. На этот раз его сопровождал Жорж. Он получил место настоятеля собора Св. Королевы в Руане. А вообще, его будущее было вполне определенным. Со временем он станет кардиналом, а там, может быть, и Папой.
В Руане, городе на Сене, было очень оживленно и холодно тоже. Стоял ноябрь, ледяной дождь поливал Людовика с Жоржем и их спутников, когда они проезжали по центру города.
Начинало темнеть, дождь грозился перейти в снег. Для Людовика это была большая редкость, в Блуа он такого не видел. Колючий ветер хлестал в лицо. Людовик очень устал и был подавлен. Как бы ему хотелось оказаться сейчас в Амбуазе, с Анной. Все его потуги достигнуть чего-то казались ему теперь ребяческими и тщетными. Ничего ему не удастся добиться. Ничего. На каждую бумагу, что он шлет Папе, король пошлет две. Эта игра заранее проиграна. А время идет. И будет ли Анна ему вечно верна?
Они остановились у большого собора. Над ним поднимались массивные темные тени, обозначая великолепные башни и шпили. Одна из самых новых и красивых носила странное название Масляная Башня, потому что была построена на деньги, вырученные от продажи индульгенций, позволяющих гражданам есть масло в пост. Но, на какие бы деньги она ни была построена, весь ее величественный облик возвещал — я буду стоять здесь всегда.
Их встретил епископ, седовласый, стремительный человек. Он обещал прибыть в Линьер в течение месяца и привезти с собой архиепископа Делайе, в качестве второго свидетеля. Он обещал также лично проследить, чтобы это свидетельство без промедления было доставлено Папе. И даже намеревался написать королю гневное письмо.
Итак, все дела сделаны. Сейчас ничего не остается, как ждать ответа от Папы. А пока — скорее в Амбуаз.
Он отправил Дюнуа письмо, чтобы тот тоже отправлялся в Амбуаз, где уже должен был находиться Эжен, поскольку его свадьба с малолетней Луизой Савойской должна была состояться именно там. И свадьба эта должна была пройти очень торжественно. Его вялые протесты король в расчет, конечно, не принимал.
Между Францией и Италией шла постоянная борьба за Савойю, и этот брак ослаблял позиции Италии. Надо было показать родственникам Луизы французский двор во всем блеске и величии. В таких случаях, когда из этого можно было извлечь какую-то выгоду, король не скупился. Устраивалось пышное представление, дворец весь сверкал бриллиантами дам, а на террасах сада, что спускался к реке, переливался, брызгал огнями пышный фейерверк.
Людовик блуждал среди этого великолепия. Придворные дамы с белоснежными обнаженными плечами, призывно улыбаясь, приседали перед ним в глубоком реверансе. Мужчины в живописных парчовых и бархатных камзолах отвешивали почтительные поклоны. Все, по крайней мере с виду, были очень рады его возвращению домой. Людовик искал Анну Французскую.
Вот она! У него остановилось дыхание. Наконец-то вот она!
Она стояла на королевском подиуме, немного приподнятом над красочной, смеющейся толпой, и смотрела на него. «Как она прекрасна! — было первой мыслью Людовика, но он тут же себя поправил. — Нет, она и есть сама красота!»
Ее большие темные глаза, острые, умные, ее темные гладкие волосы стали темнее, чем он их помнил, а кожа, наоборот, была еще белее и нежнее. Ее украшала соболья накидка такая же темная, как и волосы. Белые плечи были обнажены, а нежные, слегка покачивающиеся груди полуоткрыты и под собольим мехом выглядели соблазнительными и теплыми. На шее у нее было только одно украшение — золотая цепочка с медальоном редкой красоты, который помещался как раз в округлой ложбинке между грудями.
Когда Людовик подошел поближе и разглядел, что это такое, сердце его радостно забилось. Это был его медальон. Тот, что он послал ей из Милана. Он просто прислал его ей, без всякой записки, без указания от кого (поскольку он обещал не писать). Сам этот медальон был с виду совсем безобидным, с изображением святого, покровительствующего ей. Но искусный ювелир сделал в нем еще одно, потайное отделение (как его открыть, Людовик сообщил ей отдельно), и там под изображением святого был помещен миниатюрный портрет Людовика, а ниже надпись — только одно слово: «Помни».