До слов
Цветы у нее стоят в тяжелых коричневых горшках. В офисе или дома — неважно, границы смешиваются плывут, тают и от тяжелой работы, которой она покрывается, словно одеялом. Слипаются глаза и не разобрать, когда сон, а когда явь. Потому она и трет глаза, смотрит устало, чуть с прищуром, выглядывая из-за кипы бумаг (как баррикада — защита от горькой реальности, не пройти, не пробраться).
— Что ты сказала?
Повторяю:
— Мальчик. С золотыми ногами. Идет по земле — в следах цветы растут, идет по полу — монетки за ним звякают. Волосы как уголь, глаза как камень. Все приметы сходятся.
— Ты шутишь? Их уже лет триста не рождалось. Сколько ему?
— Семь.
— Они смогли скрывать его семь лет?
— Особого труда не составило. Мальчик — сирота как водится.
Она хмурится, теребит бумажки и я вижу, как перекатываются мысли у нее в голове. Забирать его опасно. Уже взрослый. Строить диалог опасно. Еще маленький. А здесь в бумагах еще тысячи случаев, помимо золотых ног и звякающих монет.
— Просто возьмем его с собой. Пусть учится.
В углу заскулила собака. Адрес я записываю на бумаге, а за окном льют дожди —бесконечно пришивают небо к земле.
Глава 1
Дверь была старая, деревянная. Ни кодового замка, ни домофона — только большая ручка и разваливающиеся косяки. Да и само здание — бурый кирпич, серые рамы окон, на одной из сторон изумрудно-роскошный мох. Любой нормальный человек согласился бы, что здесь детям не место. Но несмотря на это... была здесь какая-то романтика. Вообще в развалинах всегда есть нечто романтичное — этакие остовы прошлого, кости времени, торчащие из каменной крошки и сорняков. "Здесь водятся призраки," — произносится с восторгом и придыханием. Я разглядываю сероватый тюль на окнах — ощущение, будто его не стирали несколько тысяч лет. Дохлый цветок на подоконнике с облупившейся краской. Гниющие ступени. Размытые дождем дорожки. И это мы еще не зашли внутрь.
Она тянет дверь на себя — скрипит, внутри сеньки, почти как в старых домах. Не как в старых. Правильнее — как и во всех старых домах. Вторая дверь более плотная, тяжелая — жесткая пружина тянет на себя, мешая распахнуть как следует. Как дети ее открывают? На полу коврик, ужасающе новый, будто из другой эпохи. Зеленая щетина и "Welcome". Добро пожаловать. Этаж удивительно пустынный и темный. Крашеный пол, крашеные стены, крашеная лестница. И цвета — блекло-синий, темно-зеленый, депрессивно-голубой. Поверх всего этого цветут ядовитые цветы — кислотно-оранжевый, истерично-желтый, кровожадно-красный. Чуть дальше стол и стул, впрочем, никого нет и неясно предназначение этих предметов здесь, в пустынном холле.
— Эй, здесь есть кто? — она кричит, и я буквально ощущаю, как ей нестерпимо хочется курить прямо здесь, в этом казенном месте, от которого горло перехватывает холодом.
На звук голоса из путаницы коридоров к нам выходит женщина. Лет сорок, одета опрятно, яркая губная помада. Немного дерганная, но в общем готовая к общению, сотрудничеству или еще каким приключениям.
Талья начинает объяснять, кто, куда, зачем, а я тем временем оглядываюсь. Сколько лет прошло... Сколько времени проходит, но здесь никогда ничего не меняется. Даже горшки с цветами, кажется, везде одинаковые — сухая земля трескается и обнажает корни, а на подоконниках видны белые разводы. Они рассматривают бумаги, тычут куда-то пальцем, женщина пытается нас отговорить, но потом ведет нас вверх по лестнице. Поднимаясь, она качает головой и цокает языком. Неодобрительно, надо думать.
Комната наверху просторная и пустая. Ужасающе высокие потолки (заставлять белить их — преступление), облупившаяся краска на стенах и все те же цветы в горшках — на полу, на подоконниках, на старой облезшей тумбочке. Многим женщинам кажется, что зелень оживляет комнату, делает ее свежей и легкой. На мой взгляд, вся эта наигранная оранжерея больше похоже на склад ненужных вещей. Каждый приносит из дома корешок, заботливо впихивает его в банку из-под майонеза и здесь, в казенном, пропитанном бумажной пылью воздухе, они разрастаются как ядовитая зелень в джунглях. Щучий хвост. Алое. Денежное дерево. Декабрист. Классический набор госучреждения. Где-то рядом с окном стоит массивный псевдо-кожаный диван — дерматин осыпается хлопьями на линолеум, покрытый пятнами. Лысоватая обивка стыдливо прикрыта пледом. Рядом с диваном — журнальный столик с распечатанным листом детской раскраски, настолько неприлично низкий, что если бы кому-то захотелось бы раскрасить сказочного персонажа, пришлось бы сгибаться вдвое. И, конечно, детские стульчики — два, единственные предметы мебели, которые выглядят относительно новыми.