— Пойдём умываться, Тон.
Под ледяной водой мы отмываем руки, а тем временем я думаю о том, почему Лина придумала эту игру. Я никогда не рассказывала ей сказок и никогда не обманывала. Неужели ей так сложно верить мне?
Глава 6
Я часто работаю по ночам. Это удобнее — дни могу проводить с детьми. Кроме того, за ночные смены обычно больше платят. Талья немного пошаманила с документами, и теперь я мать-одиночка с невыразительной фамилией. В кои-то веки могу работать официально.
В больнице по ночам холодно. Не в плане температуры, нет. Душевно холодно. Длинные коридоры, гладкие полы — изредка кто-нибудь кашляет или плачет во сне. Мне повезло, работаю в детском отделении, как и хотела. С детьми меньше сложностей. Взрослых надо уговаривать, упрашивать, входить в доверие, иногда объяснять, рассказывать. Детей можно просто обнять, и никто не посчитает это странным.
Я стараюсь как могу, и все же иногда они умирают.
Это место пропитано смертью. И болью. Кажется, они пронизывают стены, покрывала на кроватях, марлевые маски. Очередные игрушки за стеклом. Очередные зелёные стены.
Под утро я всегда возвращаюсь истощённой. В голове гудит, руки ломит. Талья называет меня "предобморочной" и уговаривает меня уволиться. "Я найду тебе любую другую работу". А мне нужна эта.
И в этот раз я подхожу к дому, когда на улице уже сереет. Тонкие провода, кажется, вибрируют, тяжелая птица срывается с ветки, а вслед за ней тяжелая гроздь капель марает нашу бетонную дорожку. Как капли крови. Я всматриваюсь в свои ноги. Иногда мне кажется, что я забыла переобуться или вернулась в один из своих прежних домов. Ботинки на месте, дом тот, но все же — что-то не так.
Когда я открываю дверь и вхожу в дом, ощущение только усиливается.
Я добредаю до гостиной, валюсь на многострадальный диван и кричу:
— Эй! Э-э-й! — это мой обычный призыв. На те случаи, когда нет времени или сил разбираться что к чему.
Тишина. Я слышу, как порыв ветра бросает облака из стороны в сторону. Проезжает машина.
— Э-э-эй!
Наверху хлопает дверь. Талья. Она появляется на лестнице, взлохмаченная, в старой пижаме с медведями и колокольчиками.
— Что такое? Опять плохо?
Я качаю головой:
— Что-то не так. Что случилось?
Талья пожимает плечами.
— Что такое? Из-за чего паника? — появляется Лина. Даже не так. Является Лина.
— Экс говорит, что что-то не так.
— Конечно не так. Время семь утра, а она орет как потерпевшая. Теперь у всех что-то не так.
На лестнице появляется Тон — волосы стоят дыбом после сна. На нем старая футболка с дырой на боку и мелким рисунком. Мы смотрим друг на друга, и моё ощущение усиливается.
— А где Вик?
Все рассыпаются по дому, снова собираются в гостиной и выясняется, что Вика нет. Когда его видели в последний раз? Он возвращался вчера домой? Никто не спрашивает вслух, но видно, что все думают об этом.
— Я займусь, — коротко обозначает Талья и садится за телефон.
Я бреду на кухню, завариваю кофе и делаю бутерброды Лине и Тону. Она необычно тихая, ест без аппетита, он всматривается в меня.
— Как прошла ваша ночь?
Лина пожимает плечами. Тон произносит:
— У меня в комнате холодно. Ноги мёрзнут. И в стекло бьётся ветер. А можно мне цветочный горшок в комнату?
— Можно. Я постараюсь достать тебе еще одно одеяло.
— А у тебя скоро зарплата? — вклинивается Лина.
— Я думаю, что на следующей неделе. А что?
— Да так. Ничего. Как думаешь, Вик сам ушёл?
— Думаю нет.
Вик. Упрямый, угрюмый, гневный, восторженный, напряжённый. Не хочу верить в то, что он сам ушёл. Через стену слышен голос Тальи:
— К вам не поступал мальчик? На вид лет тринадцать, темные волосы...
Мне кажется, будто мы это уже проходили.
От кофе в теле поселяется тревога. Хочется бежать на улицу, что-то делать, искать, метаться, стучать в двери, аукать. Руки дрожат, я смотрю на них и не узнаю. Это вообще мои руки? Это вообще я? Может я уснула и все это только снится?
— Нашла! — кричит Талья. — Едем!
— Лина, побудь с Антоном. Не бросай его одного.
Она закатывает глаза и это последнее из того, что я помню четко. Дальше — неровные обрывки воспоминаний. Талья гонит так, что нам сигналят все водители. Я обращаю внимание на то, что она злится и даже стараюсь успокоить. Холодное учреждение, замки, голос из домофона. Холодные стены, на плакатах нарисованы дети — также нелепо, как если бы на тюремных решётках развесили розовые платья. Полы крашены в зелёный. Линолеум прибит на гвозди. У стула на котором я сижу истёрты ножки и рвётся обивка. Представляю сколько людей ее колупали и сама отрываю кусочек. Талья что-то кричит, трясёт бумажками, доказывает, спорит. Вокруг неё люди — я пытаюсь их сосчитать — двое, трое, четверо. Или это у меня в глазах двоится. Наконец, они соглашаются, приводят его, мы подписываем документы.