Ах, да. Классическая деталь — у стены стоит шкаф со стеклянными дверцами, а внутри — мягкие игрушки, деревянные поезда, пластмассовые пирамидки, лошадки и пупсы. Можно смотреть, нельзя трогать. А рядом — очередной стол со стулом, куда сядет воспитательница, когда приведет нам мальчика. Надзор. Пока ждем осматриваемся. Я вижу, как Талью трясет от этого места, и как она хочет поскорее уйти. Мне бы и самой хотелось бы ее отпустить, но пока нет возможности. Как только подрастет кто-нибудь из старших, будем брать их с собой. А пока вдвоем. Никому не нравится эта работа. Слишком много отвратительных воспоминаний. Я часто представляю, как забираю Талью. Она еще маленькая, как дети на старых групповых фото — банты, оборки и омертвевшие, каменные лица. Я прихожу и забираю ее, на десять лет раньше нашего знакомства, на пятнадцать. Чем раньше, тем лучше. Жаль, но прошлого я изменить не могу.
Воспитательница вводит мальчика в комнату — ведет за руку, так, что он остается где-то позади нее, и улыбается самой приторной улыбкой. Я вытаскиваю руку из кармана, чтобы помахать ему, за рукав цепляется мелочь, с острым звоном рассыпается по полу. Считаю — пять, семь, девять монет. Прикидываю взглядом расстояние до двери — как раз девять детских шагов. Видимо, они здорово от него устали за эти семь лет. Каждый шаг — звякают монеты. А как мальчик устал, не хочется представлять. Талья опять тычет в бумаги, женщина улыбается, им приносят рюкзак с его вещами. Быстро собрали. Мгновенно. Как будто ждали, а может просто у него не так много вещей. Может Талья убедила их, что мы ослепительно богаты и вещи ему не нужны. Я присаживаюсь, чтобы собрать монетки и смотрю на малыша. Удивительно мал для своего возраста. Взгляд серьезный, молчит. Что ему сказали?
— Вы из больницы, да? — шепчет он.
Я качаю головой.
— Нет, мы отвезем тебя домой.
— Я, конечно, больной, но не дурак. У меня нет дома, поэтому я здесь, — голос у него тихий и спокойный. Я смотрю на его ноги — носки махровые, заношенные, с зайцами по бокам. Интересно, они догадывались о том, что пара ботинок могли бы их спасти от бесконечного звона в ушах. "От него слишком много шума," — голос в телефонной трубке, я киваю, забывая, что они меня не видят. — "Понимаете, он может ничего не делать, но рядом с ним, всегда что-то случается."
Он озвучивает мое воспоминание:
— Со мной постоянно что-то случается.
Видимо часто ему это говорили — в глазах вина.
— Это нормально, для такого мальчика как ты. Тебя как зовут?
— Антон, — он удивляется. Никто не спрашивает его имя. Те, кто приезжает уже знают имена, те, кто здесь, им не интересуются.
— Рада познакомиться Антон, меня зовут Экс.
— Экс — странное имя.
— Да уж, в этом мне не повезло. Зато не спутаешь ни с кем.
— Это вы меня забираете?
— Нет, это Талья, — я киваю головой на них. Все еще перебирают бумажки, женщина, что-то нудно втолковывает тыча пальцем в строчки.
Антон хмурится, понятное дело, две женщины — что-то не складывается.
— Просто она будет твоим опекуном, а я... что-то вроде няни.
— Понятно.
Мы ждем, я держу мелочь в руке, он смотрит под ноги. Как, наверное, надоел ему этот узор на линолеуме, за столько-то лет.
Наконец, бумаги подписаны. Я подхватываю рюкзак, беру Антона за руку (ручка холодная, надо купить теплые носки, когда будут деньги — когда, когда, когда, а не если), и мы спускаемся по лестнице. Талья на несколько шагов впереди, рвется к двери, мне хочется догнать ее, но мальчик ступает осторожно, словно глубоко задумавшись. Вслед нам доносится звук разбитого горшка.
— Господи, он же стоял у самого стекла...
С этой мелодией мы и выходим. Снаружи кажется, слишком светло — глаза привыкли к полусумраку коридора. Талья забирается в машину, я усаживаю Антона на заднее сиденье и пристегиваю. Она закуривает:
— Да брось. Ты бы ему еще шлем надела.
— Ты сама знаешь, что момент сложный. Осторожнее надо быть, — но я вижу, что она уже повеселела и пока мы едем домой, она насвистывает какую-то мелодию. По-крайней мере с одним из дел покончено.
Глава 2
Наш дом показывается из-за угла — красная громадина, жуткое чудище из сказки, пожирающее детей. Я смотрю на него, а внутри что-то щемит. Так будет лучше. Так будет лучше. Так будет лучше. Это своеобразная молитва, которую я читаю, приближаясь к этому монстру. Хилая дверь держится исключительно на соплях и моих уговорах, одно из стекол выбито, газон и клумбы вытоптаны. Прохожие наверняка думают, что дом заброшен.
Мы выбираемся из машины, Талья звенит ключами открывая дверь, Антон осматривается. Вот что он видит: прямо посреди асфальтированной тропинки лужа, из одной ступеньки торчит что-то ржавое и судя по всему достаточно острое, под окнами стекла и окурки, кнопка звонка висит на тонком проводочке и ее колеблет ветром. Сейчас он повернется и попросит отвезти его обратно. Но нет, он лишь подтягивает лямки рюкзака и сжимается, отчего кажется еще более маленьким.