Через пятнадцать минут мы встречаемся в центре зала, у гигантского пластикового медведя, наполненного драже "Скитлс". Рассматриваем корзинки. Это наша традиция.
Вик: огромный шоколадный торт, блок сигарет, зажигалка, макароны, несколько пакетов лапши быстрого приготовления, замороженная пицца.
Лина: шерстяные носки, две пачки прокладок, несколько пакетов пюре быстрого приготовления, красный перец, чипсы, крабовые палочки, бутылка сока, арахисовая паста, белый батон, шампунь для волос и мыло.
Мы с Тоном: шерстяные носки, сигареты, морковь в вакуумной упаковке, гречка, рис, несколько пачек мармелада, молоко — две трехлитровые бутылки, хлеб, капуста.
Тон с удивлением смотрит на все это безобразие и сообщает:
— Но здесь нет мяса, — вроде бы интонация утвердительная, — я думал люди дома мясо едят.
От такой непосредственности все немного притихают, а потом Лина тянет:
— Ты что — совсем тупой? Его же готовить надо, — ее выражение лица показывает, что готовка — нечто опасное, не для слабонервных.
— Если хочешь, мы возьмем сегодня мяса и приготовим, — предлагаю я. Раз у нас сегодня есть деньги, почему бы не покормить детей нормально?
Мы идем в мясной отдел, я прошу отрезать нам свинины, а Вик и Лина на волне интереса покупают копченую курицу за соседним прилавком. Наконец, расплачиваемся, распределяем по пакетам и бредем домой. Большую часть тяжести несем мы с Виком. Лина настояла на том, чтобы и Тон нес большой пакет, так как он будущий мужчина. Сама она ограничилась легким пакетом с "быстрой" пищей. В таком виде, немного похожие на караван в пустыне, мы вваливаемся домой.
Вечереет, зажигаются фонари. В коридоре темно и все шумно толкутся, шелестят одеждой, Вик наступает Лине на ногу, я роняю ключи на пол. В доме все еще звучит музыка, однако полные радости вопли детей перекрывают ее, словно волна. Они кричат: "Еда!", они кричат: "Пир!". Вик потирая руки, заявляет: "Наконец-то поедим!", а Лина, забыв о женском предназначении, тащит пакеты на нашу импровизированную кухню. Тон смотрит на меня недоуменно, и мне становится жгуче стыдно за все это. За бардак, за то, что в шкафах шаром покати, за то, что нет нормальной одежды и с потолка течет. За то, что я взялась тащить эту ответственность и не вывожу, но уверенно беру еще и еще.
Мы заходим на кухню — Вик и Лина уже поедают чипсы, лапша залита кипятком. Надо отметить, что чашек пять — заварили и на нас с Тоном, и на Талью. Эти дети знают, что значит голод, но проявляется это двояко. И в таком своеобразном выражении любви, пожалуй, высшем в их понимании — дележка едой. И в том, что свои чашки они держат поближе к себе. Пол довольно грязный, стульев нет, и я сажаю Тона рядом с Виком и Линой на залавок. Поджигаю духовку (она, оказывается, все еще работает), засыпаю в кулинарный рукав специи и кладу внутрь мясо. Надеюсь, пары часов хватит. Зову Талью, но она не торопится спускаться. Лапшу мы съедаем прямо здесь, не снимая обуви и не зажигая свет. Сумеречный холод отступает. Мы едим молча, только джаз парит между нами. В такой тишине кажется, что музыка осязаема. После — все еще несколько мгновений молчат, замирают.
— Ну, что съедим следующим? — вопрошает Вик, оглядывая пакеты.
— Включи мозги! — стучит Лина согнутыми пальцами по виску. — Надо еще на завтра оставить.
— Тут куча еды. На завтра и так останется.
Я предлагаю разжечь камин. Да, у нас есть камин. Пожалуй, это одна из причин, по которой мы с Тальей выбрали этот дом. Разумеется, топить его нечем. Вик предлагает разломать мебель и сжечь ее (в очередной раз). Лина предлагает отложить денег и купить дрова в какой-нибудь деревне. В конце концов спускается Талья, и в течение десяти минут проблема решается — в камине пляшет огонь, а мы, расположившись вокруг, пьем кипяток и молчим. В наш дом вползает ночь. Талья напоминает о мясе (в воздухе витает запах гари), и мы достаем его, режем на части и поедаем руками у огня. Наш быт невероятно дикий, ощущение, будто в этом доме не действуют элементарные правила. Я даже не помню — мыли ли мы руки перед едой.
Мясо съедено, все притихают. С непривычки двигаться тяжело, по телу разливается горячая усталость — утром тяжело будет вставать и умываться холодной водой. Тон приваливается к моему боку, дремлет. Точнее, мне бы этого хотелось. Хотелось бы обнять его, сказать, что все будет хорошо. Хотелось, чтобы он доверился нам, успокоился, расслабился. Но он сидит, как старая деревяшка, с мутным взглядом и перенапряженной спиной. Незнакомые люди, дикая обстановка, никто не обращает на него внимание. Золотой мальчик обращается в камень, и я молюсь о том, чтобы это прошло со временем. Такое происходит каждый раз, но каждый раз мне страшно.