Ну, хоть перед смертью колпак поправит.
От маленьких кулачков царевны мне не было ничего, но, когда она схватила со стола нож, я перехватил ее за запястье. Телочки часто пытаются меня убить: чаще не без причины, и только два раза — совершенно снихуя.
— Вы знали! Знали! Знали! Знали!
От злости она снова перешла со мной на "вы".
Я сказал:
— Ну прости меня, птичка, таковы правила!
— Специально! Вы же специально!
Рука ее с ножом разжалась, и нож упал на пол, его, быстро и как-то странно вытянувшись вниз подхватил Серега.
Я сказал:
— Но я не во всем врал! Твой братец, он не жилец. Мы доставим его в Центр, там его сердце достанется кому-то из важных людей, и они остановят войну, и смерть, и все на свете.
— Они не смогут! Никто не сможет! Ничего нельзя остановить!
Девчонки бывают такими драматичными, а?
— Да тихо ты, — сказал я. Мне стало ее жалко, но я и разозлился.
— Ты, дура, — сказал я царевне Кристине. — Я хочу тебя спасти! Дура, блядь! Закрой рот! Я отправлю тебя во Францию! Во Францию! Я тебе обещаю! Сможешь там скорбеть о брате и жалеть, что его не спасла! Зато у тебя это будет — будешь жить! А если останешься здесь — ничего не будет! Будет только лес! Темный лес!
Не знаю, откуда я взял эту Францию, да и есть ли она в мире, и была ли когда-то. Хотя, это как раз понятно, я обманщик и вру на каждом шагу, а значит никакой Франции на самом деле в мире нет. Царевна Кристина билась в моих руках словно птичка.
Вадик сказал:
— Там это, твой брат, по ходу, заебался.
Серега протянул руку и попытался просунуть палец в клетку жар-птицы.
— Не трогайте меня! Я вас ненавижу! Вы похожи на бездомную собаку! На больную псину!
— А вы — на двухголового олененка, — сказал я. — Серега, убери грабли свои от птахи!
Борьба с царевной была недолгой и прикольной — горячей, страстной и жалкой. Потом она сказала:
— Будьте вы прокляты! Три года назад! Три!
— Что три года назад? — спросил Вадик.
Серега сказал:
— Три года назад, он их отпустил.
— Ебало на ноль, Сереженька, — сказал я.
Вадик сказал:
— Не мог он их отпустить, я не видел.
Серега сказал:
— Но я никому не скажу.
— А кому сказать-то?
— Ну, в Центре, — сказал Серега. — Мы же туда пойдем.
Я сказал:
— Гоше надо сказать.
— Гоше сказать надо, — согласился Серега. — Он обрадуется.
— Гоша — святой человек, — сказал я. — Он отказался убивать твою семью.
Царевна Кристина прислонилась к старой электрической плите и заплакала горько-горько. Ее братец отдыхал под столом. Было одно, блин, доброе дело — и с тем не справился.
Серега сказал:
— А ты это будешь как-нибудь объяснять?
— Нет, — сказал я. — Все давно все забыли. А если не забыли — я ведь привезу Сердце.
— А вдруг лес уже так разросся, — сказал Серега. — Что никакого Центра нет.
Уголки губ его печально поползли вниз.
Я сказал:
— Тогда кто-нибудь из нас его сожрет, типа по жребию. Я не против — пацана так крыло.
А все, с чего можно перекрыться, я люблю.
Царевна Кристина зарыдала еще горше, откинулась назад, чуть не села на старую плиту, и от этой странной позы очертания ее тела стали женственней, нежней и чудесней.
Я подумал: хочу, чтобы ты жила.
Но никакой Франции нет. А даже если она есть, там, во Франции, наверное, все то же самое. Как говорил Гоша: и в Аркадии я есть — это вроде бы фраза мертвых итальянских чуваков о том, что смерть везде, совсем повсюду.
Хочу, чтобы ты жила, но что с тобой делать? Ты как брошенный котенок, двухголовый олененок, утенок, лисенок, жеребенок. Маленькая-маленькая бездомная тварь.
До слез ее стало жалко, честное слово, тут я не вру.
Мне так было жалко в этой жизни только Вадика, когда он себе по лбу молотком треснул случайно, и себя самого, когда я кумарился без гердоса — черная, беззвездная жалость.
Грустный клоун Серега сказал:
— В любом случае, надо дождаться Гошу. Гоша же главный.
Я сказал:
— Если бы Гоша был главным, мы называли бы его Георгием.
— По-моему, — сказал Вадик. — Он вырос в Георгия.
— Я сам охуел.
Плач прекрасной царевны разносился над кухней, а тут еще, невыразимо печально, запела жар-птица. Мне показалось, будто играет радио, я вспомнил тетку, певицу-продавщицу — где же она сейчас?
— Курить есть? — спросил я.
Серега передал мне сигареты, и я задымил. Пиздец как тоскливо: царевич под столом, царевна на плите, и грустная жар-птица, которая, вроде как, сочувствовала их печальной судьбе.
Царевна вдруг перестала плакать, она слезла с плиты и сказала:
— Это недостойно.
Она сказала это вроде как только самой себе, но мне стало неловко из-за того, что внутри я жуть какой уродливый.