— Лучше помогите мне его перевязать.
— Но кровотечения больше нет, — сказал я.
— Он оттает, и кровотечение может начаться снова.
И вот мы уже вместе перевязываем питерского солевого наркомана Евгения. Вообще-то ни один солевой торчок из тех, кого я знал, не вел себя так адекватно. Быть может, питерского солевого наркомана Евгения облагородила тень надвигающейся смерти.
Он сказал:
— Царевна, ваша забота неоценима для меня, не столько для тела, сколько для исстрадавшейся души. Благодарю вас за труды.
Вернулись Вадик и Гоша, мы водрузили Евгения на носилки, в ногах его устроился мой детеныш ангела, а у его изголовья поехала жар-птица в клетке. Она умерила свой пыл. Как большой и мощный пес осторожничает, играя с крошечным щенком, так и жар-птица осторожничала с питерским солевым наркоманом Евгением. Он свесил руку с носилок, и потому казался мертвым. Однако кожа его, со временем, теплела и розовела.
— Вам повезло, что вы здесь законсервировались, — сказал Гоша.
— Зачем вы меня спасаете? — спросил он. — Или это мне снится?
— Затем, — сказал Вадик. — Что, когда ты выздоровеешь, мы тебя убьем. У нас больше нет врагов, ты — последний враг.
Гоша ему, по-видимому, объяснил все так.
— Скучно убивать полумертвых, — сказал Вадик с досадой.
Гоша сказал:
— Мы отдадим вас под суд. Будем судить вас за контрреволюционную деятельность.
— А зачем судить меня после того, как вылечите? — спросил питерский солевой наркоман Евгений. — Судите сейчас.
— Несправедливо судить того, кто так тяжко болен. Подождем вашего выздоровления.
— Глупости какие, — сказал Мстислав. — Хотите убить — так убивайте, хотите спасать — так спасайте. А ты, царевый слуга, чего за жизнь цепляешься?
Питерский солевой наркоман Евгений ответил:
— Отчего же мне не цепляться за нее, если она так прекрасна?
Когда руки у него оттаяли, он попросил бумагу и ручку, написать письмо жене.
— А куда ты его пошлешь? — спросил я.
— Даст Господь — отдам его лично, а нет, так опущу письмо в почтовый ящик — кто-то ведь их как-то доставляет, есть даже такие специальные люди, я не помню, как они называются.
— А где же живет ваша жена, похожая на лисицу? — спросила царевна Кристина.
— Где-то, — сказал питерский солевой наркоман Евгений с надеждой. — Где-то она живет.
Он стал писать в Гошином ежедневнике письмо, но быстро заснул от бессилия. Я бы и сам с радостью последовал его примеру, но Гоша сказал, что останавливаться, пока идти по полю так легко, мы не будем.
Я бы не сказал, что идти так уж легко — ведь была наша с Вадиком очередь нести носилки, на которых изволил почивать утомленный жизнью питерский солевой наркоман Евгений.
***
Лето было, по-моему, вполне хорошим. Во всяком случае, летом я еще не привык к тому, что мы одни уже навсегда, и мне еще доставляло удовольствие делать все, что я захочу, и никого не слушать.
Любой день непослушания, по-хорошему, должен заканчиваться. От чипсов начинает болеть живот, а от бухла голова, от клея тупеешь, от трамала трясешься, и хочется домой.
Летом это, конечно, все не так важно, а вот осенью приходится пожинать плоды. Как-то утром я проснулся с одной единственной мыслью: мне хочется супа.
Я спросил Вадика:
— Ты хочешь суп?
— Да, — сказал Вадик. Казалось, он сам себе удивился. Выяснилось, что и Гоша хочет суп, и даже Серега, хотя обычно Серега не хотел ничего, кроме дохлых животных. Он повадился вываривать их кости во дворе Комптона, и, может, это навело меня на мысль о супе.
И вот мы добыли бабло, и вместо клея или аптечной ерунды купили себе какой-то жирной шурпы в маленькой кафешке с пластиковыми стульями.
Шурпа, однозначно, не блюдо моего детства, но сам факт того, что вот я сидел, орудовал ложкой и ел горячий суп показался мне прекрасным, ностальгическим и даже слезодавительным.
— Как вкусно, — сказал Гоша.
— Ага, — сказал я. — Хорошая ведь идея.
— Я думаю, нам стоит есть больше здоровой еды, — сказал Гоша. — Нельзя прожить на чипсах и пирожках.
— Можно, — сказал Вадик. — Вот шакалы всю жизнь из мусорки едят.
— И им не приходится этого стыдиться, — сказал я. — В отличии от Сереги.
— А я тоже этого не стыжусь, — сказал Серега. К Сереге и Гоше я уже сильно привязался. Хотя я часто говорил им:
— Вы — мои рабы.
Гоша вздыхал, но не спорил. И я думал: что же должно было с ним случиться, чтобы он скорее бегал у меня в шестерках и жил в обоссанной недостройке, чем у родной тетки в семье. Но Гоша никогда не распространялся о причинах своего побега, а мне было жалко его расспрашивать, не хотелось делать ему больно.
К Гоше я вообще относился хорошо, потому что он был добрый, и много знал. Я даже воровал для него книги — чтобы он знал еще больше и рассказывал мне.