Но я-то все-таки ее знал.
Проститутка Каролина в детстве любила смотреть на звезды, помнишь?
В общем, на пороге осени я понял, что это и есть теперь наша жизнь, и что никакой другой не будет. Что никакой паузы нет, а есть разрыв, полный развал и бездна между нами до того, как Валерка задушил нашу маму, и после.
Мотнем слегонца назад. Я все время говорю, Господи, что Валерка убил маму, но ведь на самом деле я этого не знаю, я только чувствую так, но еще хуже вышло, если Валерка-то и не был виноват, и все вообще случилось совершенно зря. Отчего б нет? Люблю пускать мысль по этой колее, когда мне очень-очень плохо.
Мне нравится сама идея того, что можно так сильно запороть свою жизнь. А почему она мне нравится — ну, этого я не знаю. Наверное, потому что тогда я ощущаю себя не героем трагедии, а героем комедии, пусть даже такой глупой и злой.
Или это такой вид морального мазохизма, тоже мне свойственного.
В общем, Господи, наступала осень. Джек, чью мамашку давно лишили родительских прав, рекомендовал перекантоваться в детдоме, но нам нельзя было в детдом по разным причинам. Что касается меня и Вадика — мы боялись, что нас разыскивают за убийство Валерки. Я тогда уже с детским максимализмом решил, что будем говорить, будто вместе его убили — чтобы вместе сесть. Но это — если что. Так-то, конечно, совсем не хотелось на малолетку.
Гоша страшно не хотел обратно к тетке, а ведь тетка родительских прав лишена не была.
Что касается Сереги, то его волновала лишь одна вещь: в детдоме никаких мертвых животных нет, и кости вываривать негде, и спать, обложившись ими, как гиена из мультика «Король Лев», тоже нельзя.
Ай, чем бы дитя ни тешилось.
Ну, собственно, и вот, я очнулся, когда лето уже уходило, и я знал, что вот-вот станет холодно, и я взглянул на мир другими глазами. Были нормальные люди: бомжи, проститутки. Теперь я видел, как язвы проявляются на этих нормальных людях. Вернее, язвы были всегда, просто летом я их не замечал.
Как-то мы сидели с Севкой, старым, добрым бомжем, который когда-то давным-давно потерял память, и даже имя его было ненастоящее. Он был куда добрее других бомжей, с которыми периодически нам приходилось вступать в конфликт за территорию. Лицо его, заросшее и грязное, сохраняло еще черты детской наивности, хотя было ему здорово за пятьдесят.
Я дал Севке сигарету, и мы сели покурить. Севка смачно плюнул и засмолил, он говорил:
— Зимой вариантов немного. Теплотрасса, чердаки да подвалы. Подвалы, конечно, лучше, там ветра нет. Но из подвалов будут вас гонять. Тут важно найти правильный, тихий.
Я задумчиво кивал и вдруг увидел на руке Севки, подносившего сигарету ко рту, фиолетовую рану на неестественно распухшем пальце. Мне стало противно, и вдруг я вообще присмотрелся к нему. Лицо Севки было опухшим, глаза заплыли и все время слезились, губы растрескались и на них подсохли желтые корочки кожи, руки Севки были красными и покрытыми какой-то коростой.
Я подумал: охренеть, и как я этого не замечал?
Я сказал:
— Севка, у тебя рука гноится.
— Да не первый год, — с гордостью ответил Севка. — И пока не отвалилась.
Я с удивлением заметил, что от него воняет ссаниной. Блин, подумал я, ну просто охренеть.
Как видишь, Господи, когда мы появились на вокзале, я был не в адеквате, боль, наверное, была у меня такой сильной, что заглушила все-все остальные чувства, и чувство отвращения — тоже. Мне повезло проходить акклиматизацию на улице в полном угаре, а потом казалось уже, что я жил так всегда.
Ан нет — оказалось, что мне так же, как и всем другим людям, противны гнойники и язвы.
Я смотрел на Севку и думал: вот это и есть мое будущее? Потом я глянул на свои руки: воспаленные заусенцы, черные луны под ногтями, ранки и ожоги — ну чисто мерзость, хотя пока еще не такая пропащая.
Я как-то нелепо поблагодарил Севку за совет и поспешно ушел.
Той же ночью я услышал, как Гоша рыдает. Вадик и Серега спали, а я все никак не мог выкинуть из головы Севкины руки, и вспоминал еще всякие разные руки, и в первую очередь — мамины, нежные и почти забытые за это крышесносное лето.
Вдруг я услышал всхлипы. Не такое уж редкое на самом деле явление — но все больше от девочек. А тут-то всхлипы звучали совсем рядом. Я увидел, что Гоша тоже не спит.
Он смотрел в потолок широко раскрытыми глазами, как будто надеялся, что воздух высушит его слезы. Я тогда дико разозлился. Я-то не плакал. Но я мог бы. Мне стоило бы. И все-таки я не рыдал, как девчонка.
Я сказал Гоше:
— Чего ты ноешь?
Ну, знаешь, Господи, как у Фета:
И лжет душа, что ей не нужно
Всего, чего глубоко жаль.
Этот стишок, кстати говоря, тоже знаю от Гоши, и вообще все мои соприкосновения с высокой культурой проходили через него. И вот человек высокой культуры с влажными глазами бестолково хватал ртом воздух, как несчастная рыбка в пластмассовом ведерке.