Она еще не знает, что она умрет, но ей уже очень плохо, и она хочет домой.
— Я устал, — прошептал Гоша. — И ничего не понимаю.
— Блин, ты взрослый мужик, — сказал я. — Давай, бери себя в руки, а то я тебе в рыло дам. Не забывай, Гоша, пиздострадают одни только девки.
На самом деле, настроение у нас было схожее, и я тоже устал, и не понимал ничего.
Гоша сказал:
— Я не такой, как ты или Вадим. Я не сильный, и не ожесточенный, и у меня не получится здесь жить.
На самом деле, Господи, и я тоже не был сильным, но мне понравилось, что Гоша так считает.
Я сказал:
— Бля, Гоша, не будь бабой. У тебя есть мозги, народу нравится тебя послушать. Не пропадешь.
Гоша сказал:
— Мне кажется, что...
Он замолчал, потом вздохнул и сказал уже без слез в голосе:
— Что я меняюсь так, как мне не хочется меняться.
— Ну, — сказал я. — Ты был умненьким отличником, а теперь ты вольный пиздюк. Ты становишься круче, жестче, и все такое. Здесь ты, конечно, лошара, и будешь делать все, что я скажу, но по сравнению с домашними детьми ты уже стал суперкрутым. И вообще, ты ж ученый.
— Ученый?
— Ну, умник. Разве умнику не надо все познавать на собственном опыте? Может, философом станешь.
— Или великим преподавателем, — сказал Гоша. — Буду лучше понимать сложных детей. Но я не сложный, понимаешь?
Я понимал. Поэтому-то светленький, нервный, всезнающий Гоша и казался здесь чужеродным элементом, яркой гусеницей среди земляных червяков.
— И я скучаю по маме.
— Я знаю. Но ты не должен этого показывать. Не будь слабым, а то тебя сожрут.
— Но ты же меня не сожрешь?
— Я не уверен, что меня не доебет твое нытье.
Гоша замолчал, а я вздохнул.
— Ладно, на самом деле не доебет. Мне тебя жалко. Ты неплохой парень, добрый, опять же. Будь посильнее.
Луна скрылась за тучами, и Гоша почти исчез в густой темноте. Подувший в окно ветер показался мне уже по-осеннему прохладным. Гоша тоже это заметил, и даже Вадик во сне покрепче укрылся своей зимней курткой.
— Холодает, — сказал Гоша. — Саша, я тебя прошу, как моего друга, как человека — не оставляй меня на произвол судьбы.
— Ага, — сказал я. — За это не боись. Кто мне будет про динозавров рассказывать? Я в тебя много вкладываю, так что ты обязан меня теперь до конца жизни развлекать.
Гоша улыбнулся, зубы его слабо блеснули в темноте.
— Спасибо, — сказал я.
— Все, спи давай.
Все его чувства были мне понятны, но я не мог позволить себе раскиснуть. Это было и круто — много удовлетворения от того, что другие ноют и маются, а я беру и делаю. И не круто — мне тоже хотелось домой, и к маме, или хотя бы все-все ей рассказать.
Утром мы договорились зимовать вчетвером. Серега вообще не проявил никакого беспокойства, казалось, что в его мире зима на улице это не проблема для бездомного, а если и проблема, то он вовсе ни при чем.
Помню, в тот день мы все вместе искали алюминий на свалке — на вокзале творился какой-то ментовской шмон, и нам с Вадиком не стоило там появляться.
Свалка — в своем роде прекрасное место. Гоша сравнил ее издалека с картинами импрессионистов — гора хуй пойми чего, не выделенного из общего хаоса, с отдельными яркими мазками цвета посреди расплывчатой, нежной серости.
И надо всем этим господствуют чайки, весьма, кстати агрессивные. Чайки наверху, бомжи, настроившие себе шалашей прямо среди мусора — внизу. Красиво и ужасно одновременно, а летом так пахнет, что можно сойти с ума. Гошу почти стошнило, а мы с Вадиком уже давно привыкли. Сереге этот сладковатый морок, появлявшийся еще за километр от свалки, кажется, и вовсе нравился.
В тот день на свалке, в силу похолодания, было еще ничего, и откуда-то периодически даже дул свежий, на удивление чистый ветер. Земля была мягкой, податливой, и кроссовки то и дело проваливались в нее даже в тех местах, где давным-давно протоптали дороги.
Свалка всегда казалась мне маленьким городом. Ну, то есть, такой Москвой наоборот, ее изнанкой. Все там было именно такое, каким должно быть на изнанке, когда выворачиваешь, к примеру, свитер — цвета становятся тусклее, и видно, как именно свитер сделан, и идут по нему уродливые швы.
Так и на свалке — из цветов преобладал серый, но с частыми яркими вкраплениями, видно было, чем питается, что жалеет, и чего не жалеет Москва, и словно уродливые швы шли огромные мусорные насыпи.
Местные собаки нас уже знали и воспринимали спокойно. Они ходили небольшими стайками и изредка сцеплялись друг с другом взглядами, но почти не дрались. Это были сытые, жирные звери.