Дальше располагались бомжевые насыпи, так я их называл. Простецкие шалаши из досок, покрытые выброшенными скатертями и старой одеждой, первобытные кострища.
— Бомжи, — говорил я Гоше. — Как и древние люди делятся на племена. Враждуют друг с другом. Некоторые неплохо настроены к нам, другие — пиздец какие злые.
— Надо быть осторожным, — сказал Серега. — Всего бояться.
Гоша стоял спокойно и прижимал к носу марлю, смоченную водой из припасенной бутылки.
— Но в целом, Гоша, бомжи здесь хозяева, а мы — гости. Если дают тебе порыскать, значит жалеют — не зли.
Гоша сказал:
— Знаете ли вы, что где-то в Индии есть остров, аборигены которого до сих пор не пускают ни исследователей, ни кого-либо другого, любого чужака они встречаются копьями. По-видимому, эти люди даже не имеют понятия о том, что живут в Индии.
— Круто, — сказал Вадик. — Это целое племя меня.
Я почему-то очень позабавился от самой формулировки фразы, начал громко смеяться, и опять поднял в воздух севших было чаек.
Редко когда на свалке нам доставались реальные сокровища — шоколадки, пусть даже просроченные, колбаса, консервы и бухлище. Хотя однажды Серега притаранил домой две бутылки отличной конины, хрен знает, за что сосланной, как говорили у нас, на мусорку. Обычно все клевое, свежее (ну, для свалки) доставалось прошаренным бомжам, а мы потихоньку рылись в кучах никому уже не нужного мусора, выискивали остатки алюминия, и прочего цветмета, и стекло.
Мы с Вадиком этим занимались редко — все больше Серега, но, когда я все-таки оказывался на свалке, мне здесь обыкновенно нравилось, как только проходили первые две-три волны мучительной, разрывающей желудок тошноты.
Мне казалось, что здесь — мое царство. Что обычные люди тут просто умрут, сойдут с ума, а я здесь гуляю, тыкаю палкой в зловонные кучи, ищу, чем бы поживиться — нормальный такой шакал, или, как это говорил Гоша, синантропный паразит.
Грустно, конечно, когда понтоваться больше нечем, кроме своего умения не сблевать на свалке, уже во всяком случае, больше одного раза.
И вот мы собирали в старые рюкзаки цветмет и стекло, ворошили палками всякую чепуху.
— Здесь полно трупов, — сказал Серега Гоше. — Я даже однажды видел здесь человеческий торс.
— Да ладно, — сказал я. — Гонево.
— Нет-нет, правда. Я ворошил кучу палкой и увидел человеческую кожу, стал раскапывать, и там был женский торс, но без грудей.
Тут Вадик ударил Серегу в живот.
— Задвинь сосало уже, — сказал он. Я сначала не понял, откуда такая жестокость, а потом как понял.
Да уж. А однажды я на вокзале колечко нашел — дико похожее на то колечко с гранатом, что мама носила на шее, ведь оно было ей велико.
Конечно, это было не то колечко. Но как похоже!
Быть может, тетенька уронила его, выкидывая мусор, или случился скандал, и телочка выбросила кольцо, подаренное любимым когда-то обидчиком, или все-таки кого-то убили, и от тела избавились, и выбросили зачем-то украшения, или еще что произошло — совсем уж загадочное.
В любом случае, за колечко, похожее на мамино, мне дали в ломбарде семь тысяч рублей. Тетка безразлично отсчитала сумму, она не спрашивала паспорт, и вообще ничего не спрашивала — потому-то к ней и ходили сдавать краденное все наши знакомые.
А я потом еще удивился тому, как быстро улетели мои семь косарей.
Ну не суть, в общем. В тот день копались мы на свалке долго, и вдруг потеряли Вадика. Ну, потому что вся эта деятельность, она подразумевает некое самоуглубленное состояние — монотонная работа наводит на мысли, разворачивает, так сказать, глаза вовнутрь. И вот, встряхиваю я отяжелевший рюкзак и вижу — Вадика нет. Мы пошли искать его по полигону, вернее по той его части, что была нам знакома и доступна.
Нашли мы его по запаху дыма. Я побежал в ту сторонку, откуда вился дымок, и действительно наткнулся на Вадика. Он стоял около горы пакетов и смотрел, как они горят. Я дал ему подзатыльник.
— Ты какого хера делаешь?! Свалочный пожар хочешь устроить?!
Вадик, словно зачарованный, смотрел на то, как плавится пластик, и я сначала подумал, что он даже не заметил моего появления. Но потом Вадик сказал:
— Я тебя убью.
— Не ругайся, — сказал я, выхватил у Гоши бутылку и принялся заливать костерок.
— Оно само все догорает, — сказал Вадик. — Земля здесь влажная, и долго ничего не горит. Но как красиво.
Но костерок, разожженный им, тухнуть никак не хотел.
— Бля, — сказал я. — Сейчас все бомжи погорят.
Чайки словно испарились, и я подумал: ну пиздец, мы свалку подожгли, главное чтоб никто не увидел, а то нас бомжи убьют.