Но в этот момент, Господи, ты взял и пролил воды неба своего на нашу бесприютную, печальную, мусорную землю. Дождь зарядил сразу и сильно, и через пару минут уже прибил огонь без особого труда. У нас не было с собой никаких зонтов, и мы несли над головами тяжелые рюкзаки, набитые свалочными сокровищами.
— Сука, дождь ебаный, — сказал я. — Ну хоть помылись.
Гоша сказал:
— Но разве сложно помыться на вокзале?
— Полтос гони мне, и я помоюсь.
На автобусной остановке я осознал, что весь дрожу. Теперь уже точно становилось холодно, и случился первый на моем уличном веку осенний дождь. В тот вечер я снова подкатил к Джеку с вопросом о зимовке. Дождь закончился, и мы как раз устроили последний летний костер во дворе недостроя и жарили на нем сосиски. У кого-то был день рожденья, по-моему. Вроде даже торт принесли, но на всех его не хватило. Помню, Вадик хавал торт и смотрел на костер, а я болтал с Джеком.
Джек сказал:
— Зимой все то же самое, только холодно. Зато конкуренции меньше.
Я сказал:
— Друг, брат, ну очень надо как-то устроиться. Ну где-то ведь это можно?
Джек поскреб засалившиеся брейды и сказал:
— Поговорю насчет того, чтобы вас пустили в метро. Будете там деньги на попрошайничестве поднимать, есть у меня цыгане знакомые. Но где жить — хрен его знает. Зимой это все экстрим.
Я глядел на свои руки, сплошь уже усеянные наколками. Мне живо представлялось, как я отмораживаю себе пару пальцев. И еще живее представлялось, как Вадик отмораживает себе целую руку. Он все стоял перед костром, перемазавшийся кремом, и изредка высовывал язык, словно пробовал воздух на вкус.
Я сказал Джеку:
— Сдаваться в детдом вообще не варик для нас, понимаешь?
— Да понимаю, — сказал Джек. В отблесках огня он выглядел еще более реальным гэнгста, чем обычно, и я ему завидовал. У него был, кроме того, травмат, который он вертел в руках, и из которого в полутьме стрелял по банкам — почему-то здорово попадая.
Наверное, стрелять его учил отец.
Тот самый, который был во всех странах третьего мира на этой планете.
И по которому Джек так скучал — почти все здесь скучали по кому-то, а те, кто ни по кому не скучал, казались мне конченными.
— Поспрашивай у народа, может, кто зимовал. В принципе, выбираешь любой подвал, заселяешься, но ты ж не знаешь, кто на падике живет — сдадут вас, и все. Тут как повезет.
Снова разразился дождь, и народ, похватав сосиски, побежал в Комптон, чтобы не промокнуть.
Промокнуть, когда живешь на улице, это ведь совсем не та же фигня, что промокнуть, когда наскакался по лужам и побежал домой.
Так и умереть можно, как томная барышня девятнадцатого века — от пневмонии.
Я все не мог понять, чей день рожденья празднуем, было много незнакомого народу. И среди всяких челов, которых я прежде не видел, я разглядел Катю. Ее черные волосы были пышно распушены, косая челка закрывала левый глаз, под нижней губой красовались два симметричных прокола, а глаза были черно-черно, маслянисто подведены.
Она громко смеялась и пила без меры, и я ее сразу приметил с тем, чтобы, когда она станет достаточно пьяной, подкатить, и даже заранее узнал у местной девки, как зовут эту эмочку. Кейт, был мне ответ, ну это типа Катя. Имя Катя мне нравилось больше.
У нее были порезы на руках, но она всем говорила, что она не эмо, а трэш, и типа это совсем другое. Народ дразнился, пел ей:
— Эмо-эмо, пидорская челка, эмо-эмо, ты похож на телку.
Но разозлить ее в тот вечер никому не удалось, она реально все время смеялась. Может, накуренная была, не знаю. И вот, когда она села на один из матрасов и принялась рыться в сумке, перекинутой через плечо, я предложил ей сигу.
— О, — сказала она. — Прив.
Когда Катя улыбалась, лабреты из ее пирсинга высовывались, как рожки у улитки, и меня это смешило.
А, может, я тоже был накуренный, не помню.
— Я тебя здесь раньше не видел, — сказал я, подкуривая ей сигарету.
— А, — сказала Катя. — Я домашняя.
Она говорила о себе, как о кошке — с умилением и одновременно так, как не будешь говорить о человеческом существе.
Я сказал:
— Прикол. А здесь тогда что делаешь? Телик надоел?
— Я телик не смотрю, — сказала Катя. — От него мозги плавятся.
— Ну ты смотри, перестанешь быть домашней девочкой, тогда узнаешь, от чего мозги плавятся.
Она засмеялась, но, как мне показалось, и напряглась. Я хотел быть милым, но, по-моему, казался ей опасным. Ногти ее были выкрашены в неоновые цвета и светились в темноте. Пять разноцветных коготков и огонек ее сигареты. От ее пахло какой-то вишневой алкашкой, тортом и дешманской косметикой.
— Будешь говорить типа я эмо? — спросила она.