— Трэш, а не эмо. Это вообще разные вещи.
А сигареты у нее, как оказалось, были дорогущие — цветное «Собрание». И вот мы лежали, курили, слушали музыку с ее mp3шки, потом с моего подрезанного дискового плеера.
Утром нас разбудили ее подружки. Они кашляли от первых утренних сигарет и были похожи на печальных, отощавших панд.
Я проводил их до станции, и чувствовал себя при этом очень взрослым. Все они были домашние девочки с большими, но не огромными проблемами. Я слушал их разговоры и думал, как хорошо, что им пока что есть куда возвращаться.
Потому что были Юля и Лера, ставшие надписями на стене, и множество других девочек, которым повезло куда меньше.
А Катя стояла на станции и курила, и ждала электричку, чтобы отправиться домой, к своей строгой бабке. И я, по-честному, ей не завидовал, а был даже рад.
Завидев поезд, я притянул Катю к себе и крепко поцеловал, ее подружки зачирикали, а я сказал:
— Ну пока.
— Ну пока, — эхом повторила она.
Потом, когда Катя взлетела по ступенькам, махнула мне рукой и скрылась в вагоне, я крикнул:
— Я тебя найду! Буду жить в Балашихе!
Но она, может быть, и не услышала.
Короче говоря, решено было (мною), что мы будем зимовать в Балашихе. Главным образом, конечно, из-за писечки. Но, в общем и целом, Балашиха здорово сузила нам круг поисков, и я ко всем подкатывал с вопросом, не знаешь, мол, где ночевать в Балашихе.
В конце концов, подходящий вариант был найден. К тому времени уже зарядили дожди, и народ из Комптона стал пропадать, в том числе исчез и сам Джек. Напоследок он дал мне распоряжения, раз уж я остаюсь зимовать, относительно бизнеса, общения со старшими и всего такого. Я почувствовал себя очень важным.
Вдруг Джек сказал мне:
— Ты умный пацан, если зиму переживешь, никуда не загремишь, сработаемся с тобой. Будем реальные дела вертеть.
Эта фраза крутилась у меня в голове целыми днями. Я собирался стать настоящим гэнгста — но для этого надо было пережить зиму.
И вот, помню, нашли мы себе, наконец, местечко, закупились припасами и всякими нужными штуками типа железных кружек и, конечно, надувных матрасов, которые казались нам хорошим вариком: легко таскать с собой куда угодно.
Быт предстояло налаживать заново — в Комптоне все принадлежало Джеку, а в балашихинском подвале надо было иметь свое. Чтобы скопить деньжат на всякие нужные вещи нам с Вадиком пришлось отказаться от бухла, клея и всего прочего. Я был просто звеняще трезв, но, когда стал набирать номер Кати, стоя у таксофона, стал пьяным.
Катя быстро взяла трубку.
— Алло! — сказала она. — Сука, ты не звони мне больше!
Тут бы мне охуеть, но я не охуел, а сказал:
— Котик, это Саша Шакал, мы трахались с тобой в конце лета, ты помнишь? Я приезжаю в Балашиху, буду здесь жить всю зиму. Стань моей девушкой.
Изложив свою позицию, я ждал, сумасшедший от волнения, а Катя только дышала в трубку. У таксофона стояли мои кореша. Вадик, помню, подбрасывал монетку, а Гоша читал найденное им на свалке старое издание "Кандида".
Все к лучшему в этом лучшем из миров.
Катя, разумеется, согласилась.
Мы заселились в один из Балашихинских подвалов. Было там тепло, из-за труб, и дико влажно, пахло мокрым камнем и какой-то тухлятиной. Кроме нас в подвале жили две кошки с пятью на двоих котятами, и иногда к ним приходил кот — счастливый батя, видать, альфа-самец, и обладатель сразу двух жен.
Кошки нас сначала сторонились, но, когда мы стали их подкармливать, привыкли.
Все в итоге сложилось, но, когда мы впервые увидели наш подвал, залезли туда, я первым сказал:
— Мда-а-а. Не все доживут до весны, ребята.
Гоша сказал:
— Надо тут убраться.
За ночь он собрал весь крупный мусор, а на следующий день Вадик украл в строительном магазине веник. Было, конечно, все-таки грязно, и все равно воняло, зато кошки изводили крыс. Имелось в нашем подвале даже электричество — одна единственная лампочка, конечно, но все-таки это свет. Она включалась ужасно старомодным образом — надо было дергать за просаленную веревку.
В целом это все, конечно, выглядело уныло, но зато: тепло, да и относительно чисто, что еще надо человеку для счастья, тем более в той старой пятиэтажке даже мусоропровода не было — мелочь, а приятно.
И вот мы начали потихоньку обустраиваться. Комптон не ощущался как наше собственное пространство, а был чем-то вроде гостиницы, бесконечно долгое пребывание в которой сводило с ума. Все время появлялись и исчезали люди, и кроме матраса, тоже чужого, у нас ничего не было.
Подвал стал нашим, и постепенно мы приносили с собой, как-то это случайно получалось, все больше вещей — книги Гоши, диски для моего плеера, календарь с голыми телочками, найденный Вадиком, кости, добытые Серегой, и всякую-всякую другую всячину.