Я как-то сказал Сереге:
— Пойму, что котята пропадают — убью тебя к херам. И это тебе еще повезет, а то и Вадика на тебя натравлю.
Серега протестующе запищал:
— Ты меня совсем не понимаешь! Мне нравятся только мертвые вещи!
Мне стало его жалко, я смягчился и все-таки еще раз его спросил:
— Слушай, почему ты не пойдешь домой?
Серега пожал плечами.
— Не знаешь?
— Мне тут хорошо, — сказал он. — Я могу делать, что хочу.
Вот так вот, короче, романтическое бытие подвального бомжа.
Я как-то вдруг почувствовал, что у меня есть дом. А его совместное обустройство здорово сблизило нас с ребятами. Было круто знать, что дома тебя ждут, что есть какие-то общие дела, и какой-то налаженный уже быт. Круто, и опять очень по-новому, с новыми правилами, новыми проблемами, и все-таки старым ощущением правильности того, что люди друг к другу тянутся.
Холодало, но дни были большей проблемой, чем ночи. Частенько приходилось весь день проводить на улице в поисках денег. В ту зиму упарывался я редко, и даже дешманский клей почти не нюхал, потому что знал, что на мне лежит большая ответственность: чтобы все дожили до весны, чтобы мы не утопли в кипятке, не сгорели, чтобы нас никто не заметил и не выгнал.
И, когда мы возвращались в нашу маленькую, уютную норку, я чаще всего просто баловался яжкой, и мы слушали Гошу, который тихонько рассказывал нам про все неведомые мне прежде чудеса и ужасы мира: про то, как римский диктатор Сулла придумал врагов народа, про то, что птицы произошли не от птеродактилей, а от рапторов, про то, как по мнению Прокопия Кесарийского, жена византийского императора Юстиниана еблась с гусями, и что на самом деле Византии вообще никогда не существовало, а была только Восточная Римская Империя, и про то, как родилось чудовище Тифон, у которого вместо пальцев было, бля, сто драконьих голов, и что в Древнем Египте новый год начинался летом, когда восходила звезда Сириус, а свиньи и киты на самом деле родственники. Мне нравилось слушать Гошу, сначала я готов был за это его кормить, а потом и просто привязался к нему, как к волшебному говорящему зверьку в мультике.
Помню, мы сидели в подвале, и мне хотелось курить (а мы там никогда не курили, чтобы нас не обнаружили), и я был уже прилично пьяный, и Гоша читал нам «Потерянный рай». Мне почему-то запомнилось:
«Куда б я ни бежал – со мною Ад;
Я сам свой Ад, и в глубочайшей бездне
Вновь бездна разверзается на дне,
Грозя пожрать меня.
В сравненьи с этим
Тот Ад, где я терплю страданья, – Небо.»
Очень уж мне понравилось, готичные подростковые пиздострадахи же, и я просил его перечитать этот абзац снова и снова, а Вадик радовался тому, что ангел читает про ангелов.
Но Гоша говорил, что ангелы — это колеса с глазами, и что их вообще не существует: так утверждала его мама, и он никогда в этом не сомневался. Он не пил, не курил и не нюхал, потому что это запрещала ему мама. И вообще создавалось полное впечатление, что мама у Гоши все-таки есть, просто она где-то далеко, но смотрит за ним все равно, и он не хочет ее разочаровать.
— Ну все, пацаны, — сказал я как-то. — Теперь мы семья.
— А чем это по-твоему отличается от того, что мы друзья? — спросил Гоша. Он всегда задавал вопросы таким учительским тоном, словно просил порассуждать на определенную тему.
— Ну, — сказал я. — Рожа, что судьбой в родные назначена — никуда не денется.
— У меня никогда не было брата или сестры, — сказал Гоша.
— А у меня есть сестра, — сказал вдруг Серега. — Она умственно отсталая. Раньше она была получше, а теперь перестала даже ходить. Она лежит в постели целый день.
— Вадик, ты же не перестанешь ходить? — спросил я.
— Не, — сказал Вадик.
— Не бойся, — сказал Серега. — Она стала хуже, потому что у нее развивающаяся болезнь. А Вадик — это просто Вадик.
За это Вадик Сереге нехило так пизданул, если я правильно помню. И был отчасти прав.
А с Катей мы правда стали встречаться. Я как-то привел ее к нам.
— Это мои...
— Соседи? — спросила она.
— Ну братухи мои. А это мой реальный брат.
— Я вижу, — сказала Катя. — Охренеть, я встречаюсь с бомжом. Круто.
Мы тусовались, и она много пила, все время пыталась что-нибудь спеть, и у нее был такой громкий голос, что ее все время приходилось затыкать, чтоб нас не спалили.
Но она мне нравилась.
Катя любила «Аматори», курила тонкие сиги с ментолом или цветное «Собрание» и называла свою бабку старой сукой. Ну вроде как бабка у нее была строгая. Хотя не так-то просто все оказалось. Забывшая о Катином существовании мать вроде бы откупалась от нее нехилыми деньгами, и Катя всегда была при бабосиках, а требования ее бабушки, в основном, сводились к тому, чтобы она перестала шляться хуй пойми где. И это требование, в сущности, было оправданным, ведь она на самом деле бухала с бомжами в подвале.