Я присел на корточки перед царевичем Марком, предложил ему свою сигаретку. Он покачал головой.
Я сказал:
— Херово, да?
Он сказал:
— Нет, так намного лучше. Совсем не больно.
— А было больно? — спросил Серега своим неестественным, клоунским голосом, и царевич Марк ему не ответил, как будто вопрос был такой исключительно сценической условностью. Я бы с этим клоуном тоже на серьезные темы говорить не стал, хотя знали мы друг друга много лет. Я передал свою сигарету Вадику, и он с удовольствием затянулся, а потом мы услышали за дверью голос Гоши.
— Я поймал колдуна, — сказал он. Да уж, подумал я, ты большой молодец, но у меня-то добыча получше будет. Я пошел его встречать, потому что, ну, тусоваться с царевной (плакать — недостойно, но поддерживать постное выражение щей — еще как) мне не хотелось. Я ее жалел, а это неприятно. Вадик смотрел в окно и докуривал мою сигарету. Мне иногда кажется, что Вадик видит мир в синеватом блюре, как на картинах у Моне (француза я знаю, в отличие от голландца!) — мазки краски в каком-то туманном пространстве, подвижном, воздушном, но совершенно бессмысленном. Я не знал, о чем он думает. Мой брат Вадик — вообще большая загадка.
Думал ли он о стенах в крови, о маленькой царевне и маленьком царевиче? Его большие, кукольно-голубые глаза совсем ничего не выражали, а мне хотелось узнать: вспоминает ли он о том, как стрелял в царя или уже совсем об этом забыл? Но здесь, как всегда, ответов для меня не нашлось, поэтому я пошел глядеть на колдуна.
Никогда его не видел. Говорили, этот парень убил тысячу человек, а еще он — невероятный болтун, и у него есть чаша из человеческого черепа с какими-то сказочными самоцветами, а его бабка — ела людей еще во времена, когда весь мир был нормальным. Много чего говорили, но все, которые это говорили, давно уже померли, а я еще был здесь, и мог своими глазами поглядеть, какой он, этот колдун.
Гоша втолкнул его в квартиру, осторожнее, чем сделал бы это я. Я почему-то представлял колдуна жутко старым, а это был пацан, ну, примерно нашего возраста: чернокудрый, зубастый, с печальными, туманными зелеными глазами и резким, костистым лицом — поэтическое лицо и морда красивого животного одновременно.
Колдун был истыкан иглами, которые должны были его силу сдержать — столько маленьких красных пятнышек на шее, как сыпь от какой-то детской болезни.
Он сказал:
— Зря ты меня домой к себе привел, дурачок.
На что Гоша ответил:
— Конечно, я привел вас не зря.
— А чего на улице не вздернул? — спросил я.
Колдун засмеялся, откинув голову назад и обнажив большие, странные зубы, руки его были связаны за спиной, от этого вся поза казалась какой-то припадочной и стремной. Я пнул его ногой по коленям.
— Сука! — рявкнул я.
Гоша сказал:
— Никаких мер физического воздействия мы к нему применять не будем. Он имеет право на справедливый суд.
— На суд? — спросил я. — Издеваешься, и кто его будет судить?
— Мы пойдем в Центр, — сказал Гоша. — Любое человеческое существо имеет право на справедливый суд. Мы ведь не звери.
— Ясен хуй, — сказал я. — Что мы не звери, это он зверь — удавить его, и делов. Приколись, сколько народу он убил?
— Примерно тысячу человек, — сказал Гоша. — Но это ныне весьма устаревшие данные. Однако даже в самых зверских условиях мы не должны поддаваться низменным инстинктам. Судить его будут высшие инстанции.
— Про высшие инстанции, — сказал я. — Есть инфа на эту тему.
Гоша подхватил колдуна, тот был длинный и тощий, и здоровенный Гоша легко мог перекинуть его через плечо. Вообще-то, сто лет назад, когда Гоша появился на нашем бичевском вокзале, это был совсем маленький мальчик, выглядел он на пару лет младше, чем по факту был, и всегда оставался таким хорошим, таким добрым и правильным котиком, что Вадик и его считал ангелом с открытки. Нужно иметь большую силу воли, чтобы жить скотской жизнь, и не оскотиниться.
Мы называли его Гошей, потому что он был трогательным существом, таким, которое непременно должно было погибнуть без нас, и имя ему подходило только детское. Потом Гоша вырос под два метра, окреп, возмужал и, как говорил Вадик, из ангела стал архангелом, но вот наивность, несовместимая с реальной жизнью на этой планете, так и не позволяла назвать его Георгием, или даже хотя бы Жорой — для начала.
Гоша сказал:
— Всякое существо в этом мире достойно уважительного отношения, даже если мы собираемся его убить.
Гоша был палачом. Вот такая случилась у него работа, и он старался выполнять ее со всем уважением.
— Вы же понимаете, — говорил он колдуну. — Нужно решить, какой приговор будет для вас справедливым. Вы убили тысячу человек, потому что ни с кем не желали жить в мире. Это достойно всяческого порицания, и, вероятно, нам придется устранить вас для блага всего человечества.