Впрочем, черт его знает, чего Кате не хватало. Наверное, она считала себя всеми покинутой из-за матери, у которой была другая семья, и другие, любимые, дети. Может, от такого никакими деньгами не откупишься. Я не знаю, ведь мама меня любила, пусть и недолго.
Дома у Кати всегда было хуевое настроение, и она говорила мне, что хочет умереть.
Помню как-то раз мы сидели на ее светлой, выкрашенной в мятный зеленый кухоньке и ели варенье из маленьких блюдечек. Только мы вдвоем, без всех. Катя облизывала ложку и опять макала ее в варенье, мне почему-то казалось, что она сейчас разрыдается.
Охуенно грустная деваха мне попалась, думал я, зато сиськи классные и бабки при ней.
И вот мы ели варенье, и было тепло и светло, и я только что помылся прямо как нормальный человек, долго валялся в ванной и листал журнал «Домашний уют», который нашел у сливного бачка.
Мне было дико классно, и я совсем расслабился. Катя разрешала курить у нее дома, чтобы злить бабушку, и я закурил — горечь сигареты смешалась со сладостью варенья. И вот, под варенье на кухне я впервые сказал:
— Я тоже иногда хочу умереть.
— Правда? — оживилась Катя.
— Ну да, — сказал я.
— Хочешь умрем вместе? — предложила она. — Можно вены порезать, или я знаю, где таблы бабкины от нервов.
Я сказал:
— Иди в пизду.
Я налил себе в блюдце еще варенья и принялся черпать его ложкой.
— Смысл не в том, чтобы себя ебнуть. Надо как-то понять, что тебе нужно, чтобы этого не так хотелось. Ну, хотя бы не так сильно.
— А что тебе нужно?
— Шмаль дуть, наверное. Не знаю. Я все лето только и делал, что старался не замечать, что я живу жизнь.
Катя сказала:
— А у тебя дунуть нечего?
— Могу завтра у таджиков вырубить, в принципе.
— Выруби, — попросила она. — Тебе повезло, тебя любили.
— Тебя тоже любят. Не выкинули же. А выкинули бы, я бы взял тебя жить к себе в подвал.
Она села ко мне на колени и стала смотреть, как я вылизываю блюдце из-под варенья.
— Будешь меня любить? — спросила она.
— Всегда, — сказал я, потому что думал, что мне обломится секс.
Вот так мы с ней тусили и зависали, иногда вдвоем, а иногда вместе с моими ребятами. И вот как-то ночью я спал, и вдруг меня растолкал Вадик.
— Я тоже хочу, — сказал он.
— Хуя сосни, — ответил я и перевернулся на другой бок. Но Вадик растолкал меня снова.
— Я хочу делать с ней то же, что ты с ней делаешь.
Я сказал:
— Узнаю о чем-нибудь таком, и ты сразу на хуй пойдешь, ты понял?
Вадик насупился. В темноте лицо его казалось совсем еще детским.
— Понял? — повторил я.
— Да.
— Точно понял?
— Ладно.
Больше мы об этом не разговаривали, но я все равно чувствовал, как он «тоже хочет», и меня это дико раздражало. Я вспомнил об истории с Юлей, о том, как нам пришлось уйти из дома Игоря, и разозлился в два раза сильнее.
— Не испорти ничего на этот раз, ебанутый, — сказал я. — Найди себе девушку уже. Или хотя бы шлюху.
— Твоя девушка и есть шлюха, — сказал Вадик. Довольно прямолинейно, и не сказать, что прямо уж неправда. В общем, мы тогда подрались.
Потом, как-то незаметно, дело подошло к Новому Году. Мы собирались праздновать у себя в подвале, но прямо тридцать первого декабря случились две неожиданности.
Во-первых, пришла Катя и сказала, что бабушка ее уезжает праздновать Новый Год к дочери и ее семье, а Катя послала ее на хуй, и теперь будет сидеть дома, а значит мы приглашаемся.
Во-вторых, Серега сказал, что сегодня у него день рожденья.
— А что ж ты раньше не сказал? — спросил я.
— Ну, как-то не подумал раньше сказать.
Почему-то взыграло во мне желание устроить ему настоящий праздник. Я даже расщедрился и купил ему торт.
И вот мы пришли к Кате в гости, нормально помылись, переоделись, стали готовить жрачку, не очень-то умеючи, и хватило нас только на крабовый салат и на тостики с фаршем и майонезом. У Кати оказалась целая банка икры, и подарки для всех (а дарила она, в основном, одежду), и вообще она была непривычно, даже нереально милая и добрая.
Мы поздравляли Серегу, поздравляли друг друга с Новым Годом, с новым счастьем. И у Кати дома была большая красивая елка, словно бы сошедшая со страниц какой-то детской книжки — вся в старых советских игрушках, с мишурой и дождиком.
Можно было шуметь, и орать, Новый Год ведь, все шумят и орут, мы пили шампанское, как взрослые, ели мандарины с икрой (кому-то пьяному это показалось классной идеей) и играли в «Твистер» с руганью и весельем.
Потом мы стали исполнять песни, Катя врубала что-нибудь случайное на компе, и мы пели по очереди. Катя, такая милая, с блестящими тенями в уголках глаз, смешливая, с бокалом шампанского, мне дико в тот день нравилась, и я подумал: вдруг я влюбился?